Андрей Жизлов – Рассвет начинается ночью (страница 6)

– Кривит душой пан мастер, ох кривит, – Мартинец склонился над ухом Горачека. – Половина конторы уже знает, что крутит он с Эвой Долановой из бухгалтерии.

– Это светленькая такая? – уточнил Горачек.

– Ага, – подтвердил Мартинец. – Ну а чего, можно понять! Губки, мини-юбочка, каблучки – экстра, кто бы от такого шанса отказался! Думаешь, чего он тут вышел? Она же живёт где-то тут, а у него самого квартира в Крочеглавах.

– На Генерала Пики, – пробасил сидевший сзади двухметровый каменщик Кубиш.

– Ты-то чего уши греешь? – с недовольством обернулся Мартинец.

– А чего, нельзя? Ты бы шептал ещё погромче, – обиделся Кубиш. – Я был у Мирека дома, они новую мебель как раз купили, помогал таскать. Жена у него учительница, Иветой зовут.

– Учительница! Небось мозги ему выносит дома – вот он и подался налево! – засмеялся сварщик Плихта. – Встаньте, сядьте, сдайте домашнее задание…

– Да ну, мне не показалось, что так, – сказал Кубиш. – Приятная, любезная.

– Это на людях! – махнул рукой Горачек. – Моя такая же: как придут гости – ну просто ангел, а стоит уйти – и начинается…

– Да нет, Ивета другая, – возразил Кубиш. – Когда закончили дела, Мирек мне денег дал, а она настояла, чтобы ещё на кофе остался. И штрудель был вкусный…

– А ты б захаживал к ней на кофе, пока мастер с бухгалтершей развлекается… – подколол товарища занозистый Мартинец.

– Да иди ты! – беззлобно сказал Кубиш. И, вздохнув, добавил: – Жалко её…

Когда вечером Мирослав отправлялся к Эве, он всегда выходил подальше от её дома на Хельсинкской – чтобы ни у кого даже не возникло подозрений. На случай, если подозрения всё же возникнут, у него была готова легенда про старую двоюродную тётку, которая живёт в Розделове и которой он иногда помогает. В том, что Эва удержит язык за зубами, он сомневался, но отмахивался от сомнений, как от ночного комара. В конце концов, даже если вся фирма, в которой они работают, будет в курсе, у Иветы нет ни единого шанса об этом узнать. Её жизнь – это школа, дом, редкие поездки: вместе с ним – в Прагу, в одиночку – к сестре в Чешские Будеёвицы и к родителям в Словакию. Вот и всё. Ни с кем с его работы Ивета не пересекается, они живут в разных вселенных.

В очередной раз проговорив внутри это алиби, Прохазка свернул с многолюдной Витезной на тихую улицу Франтишка Черногорского. Поворачивать было не обязательно: можно было спокойно шагать дальше до площади Яна Масарика, но Мирослав старался пройти окольными путями и маленькими улочками с домами в один-два этажа – так ему было спокойнее.

Говорят, что на третий год супружеских отношений приходит первый кризис: муж и жена уже открыли все плюсы, уравновесили их минусами и узнали картонный привкус привычки. Так же было и у Мирослава. С учительницей Иветой Кошутовой они познакомились в кафе в доме культуры: она была с подругой, он с друзьями – банальная история. Первые попытки познакомиться Ивета парировала чуть ли не издевательски. Но это только разбудило азарт – и Мирослав всё-таки выцыганил номер её телефона. Договорились встретиться, начались свидания, стали кататься в Прагу. Он в те времена ездил на строительство домов в Йиглаве – и иногда срывался в Кладно, без предупреждения прилетал к ней на улицу Генерала Пики или в школу, и она не могла за вечной своей напускной строптивостью скрыть радость от неожиданной встречи. Ему нравилось, как Ивета постепенно поддаётся ему, как их встречи превращаются для неё в долгожданное лакомство: совсем скоро она любила своего Мирека так беззаветно, как могут любить только дети.

Будничное однообразие семейной жизни, наступившее после свадьбы, стало для Иветы счастьем. Она порхала голубкой между домом и школой, убирала, стирала, готовила – так прилежно, как будто старалась заслужить его улыбку или похвалу. Но прошло немного времени – и эта преданность стала его тяготить. Ему то и дело хотелось сказать ей что-то обидное. Например, что не идут очки или что ужин недостаточно хорош. И он говорил. Ивета не была безмолвным существом: иногда она огрызалась, часто обижалась, но потом меняла очки на контактные линзы, штудировала кулинарные книги. Порой, приезжая со стройки рано, он засиживался в пивной и специально отключал звук на телефоне. Мирославу было страшновато признаваться в этом, но ему нравилось, что она испытывает боль – как жестокому ребёнку, который убивает бабочку, чтобы прикнопить её к шершавой серой картонке.

Первый раз всё было случайно, на дне рождения у старого друга. Мирослав вдруг увидел среди гостей знакомые вороные кудряшки и вздёрнутый носик – и действительно: это была Дана из параллельного класса. За ней он безуспешно бегал в старшей школе, но с тех пор она стала не только красивее, а ещё и сговорчивее. Дана была одинокой и разочарованной, он – не совсем разочарованным и совсем не одиноким, но подростковая мечта, помноженная на хмель, оказалась сильнее предрассудков, хотя тесная комната, больше похожая на кладовку, была не лучшим местом для воплощения просроченных грёз.

Всё произошло в пятницу, а наутро случилась солнечная суббота. Он смотрел на хлопочущую по хозяйству счастливую Ивету: ведь сегодня её Мирек дома и они проведут выходной вместе. Она кружилась по квартире, напевая какую-то венгерскую песенку, вытирала пыль с мебели, с тревогой интересовалась, не болит ли у него голова. Она была такая светлая и трогательная в зелёном платьице в мелкий белый горошек, что совесть выгрызала ему нутро. Но к понедельнику он себя простил.

А прошлой зимой, тоже в субботу, его зазвала к себе домой бухгалтерша из их фирмы Эва Доланова: попросила помочь с ремонтом на кухне. Прежде он знал её только издалека – высокая, коротко стриженная блондинка с ярким макияжем умела производить эффект. А теперь, оказавшись один на один, Мирослав увидел, как она держит руку наотлёт, когда он протягивает ей зажигалку. Как надменно смотрит на него, когда он пытается оказывать ей знаки внимания, и в то же время будто приманивает к себе. Как хохочет, запрокидывая голову, и не стесняется откровенных тем в разговорах – и разве только в разговорах! – и не обещает ему ничего и ничего не просит. Ивету можно было мять как пластилин, а с Эвой он превращался в каменотёса – и это ремесло сводило его с ума. Её духи с горьковатой нотой пахли риском и свободой, и этот запах он тщательно смывал с себя в душе, вернувшись домой.

У них всегда было слишком мало времени – обычно пара часов, пропитанных запахом ароматических свечей, которые горели в её спальне, свежего кофе и бренди. Лишь однажды, когда Ивета отправилась к родителям в Дунайскую Стреду, они провели эти пять дней вдвоём, а на выходных даже поехали в Прагу.

– Миречек, а тебе не стыдно перед женой? – спросила Эва, когда они сидели в кафе на Виноградах.

Он секунду промедлил с ответом. Она заметила это и усмехнулась.

– Почему я должен стыдиться? – спросил он.

– Например, потому что ты с любовницей пьёшь кофе в Праге, – испытующе посмотрела Эва.

– Я же не знаю, чем она сейчас занимается в Словакии, – парировал Мирослав. – Может, тоже с кем-нибудь пьёт кофе.

– Какая пошлятина! До чего же вы, мужчины, любите приписывать женщинам собственные пороки!

– Любить красивую женщину – это порок?

– Конечно.

– Я так не считаю.

– А твоя жена – красивая женщина? – прищурилась Эва.

– Она… ну… симпатичная, обыкновенная.

– А покажи мне её фото, – вдруг попросила Эва.

– Зачем? – опешил Мирослав. Эва и Ивета всегда существовали параллельно, и даже такое иллюзорное пересечение надламывало придуманный им комфорт.

– Ой, как ты смутился… – она хохотнула и слизала белый крем от пирожного с вишнёвых губ. – Ну покажи, мне всё-таки интересно, кого ты на меня променял.

Мирослав нехотя взял телефон, долго листал снимки и наконец отыскал фото, где Ивета была одна, без него: года полтора назад, в пражском парке Кампа – ей почему-то вдруг захотелось сфотографироваться под тенистым деревом. Он протянул телефон Эве. Она внимательно посмотрела на улыбающуюся Ивету в джинсовой куртке поверх лёгкого платьица и белых сандалиях и молча вернула телефон.

– Ты дурак, – произнесла она и поднялась со стула. – Я сейчас, – и через пару секунд скрылась за занавеской.

Мирослав с молчаливым недоумением проводил Эву взглядом. Её голос звучал странно – будто в нём смешались насмешка, презрение и… зависть? Но Мирослав никогда не слышал, чтобы Эва завидовала кому-то. Три минуты он бессмысленно листал фотографии, пока она не вернулась. От рук Эвы пахло мятным мылом. Она уселась на стул и спросила:

– А может, ты разойдёшься с ней и женишься на мне?

Мирослав уставился в насмешливые карие глаза Эвы, и у него отлегло от сердца. Она не выдержала и рассмеялась.

– Видел бы ты своё лицо сейчас! Миречек, у меня нет никакого желания второй раз быть невестой. Так что не вздумай! Слышишь, ни в коем случае! – Эва погрозила пальцем. – Всё это ненадолго. Придёт день, когда мы надоедим друг другу, и ты вернёшься к своей обыкновенной жене, – она отломила ложечкой пирожное, отправила кусочек в рот и посмотрела в окно. – К обыкновенным всегда возвращаются.

Эта тема регулярно всплывала между ними. Эва, дразня Мирослава, часто интересовалась подробностями их с Иветой жизни, её привычками. Она знала, что любое упоминание жены выводит его из равновесия, хотя он уже научился не подавать виду. Вот и на этот раз, когда они курили на кухне и по глоточку потягивали бренди, Эва спросила: