Андрей Жизлов – Рассвет начинается ночью (страница 12)
Ян сдержал улыбку, представив, как Ржига после пяти минут разговора выпихнет назойливого венского искусствоведа из кабинета, заодно указав подходящее место для его манифеста.
– Приезжайте, – пригласил Ян. – Площадь Старосты Павла. Прямо у чумного столба.
Он посмотрел на Зденку. Та нахмурилась – иронию Яна она, в отличие от гостей, ощущала безошибочно.
– Ваша супруга – такая очаровательная женщина, это воплощённая экспрессия! – продолжал между тем Карл. – Её нужно писать в красных тонах, обязательно в красных! А ты, Роман, как считаешь?
– Вы же знаете, Карл, у меня, как у художника, стремящегося к беспредметности, зыбкое восприятие женской имманентности и её цветовой реализации… – произнёс художник комариным голоском.
Ян едва не рассмеялся, и Зденка, видя это, поспешила спасти ситуацию. Извинившись перед гостями, она вытолкала его на кухню.
– Зденичка, где же ты взяла их, в какой галерее дегенеративного искусства? – прошептал Ян, давясь от хохота.
Зденка сверкнула глазами.
– Ты ничего не понимаешь в людях искусства, это не твои циники из газеты. Их может обидеть любая мелочь. Например, твои идиотские шутки про австрийских художников. Или цитаты из «Швейка». Или телефон рекламного отдела. Ян, давай начистоту, – она прикрыла кухонную дверь. – Ты своими насмешками унижаешь не Карла и Романа, а в первую очередь меня.
– Каким же образом? – удивился Ян.
– Таким, что это моя работа! Карл – известный в Вене галерист, а Романек – талант, огромный талант! И я просто обязана притащить их в Прагу. А тебе наплевать на мою работу, на дело, которым я живу…
– Мне не наплевать на тебя, – проговорил Ян. – Ты же прекрасно знаешь, я восхищаюсь тем, как ты организуешь все эти биеннале, как ты выдерживаешь общество этих бездарностей…
– Ян! – нахмурилась Зденка.
– Да не о них речь… Понимаешь, за этими выставками и творческими личностями ты забыла про меня. Я не пишу картины. Я пишу статьи. Например, сегодня писал про урожай абрикосов и клубники в Сланях. На целую полосу – Бланка, видите ли, решила, что Полачек сделал очень красивые снимки и обязательно нужно сделать текст.
– И к чему ты это говоришь? – недовольно спросила Зденка.
– К тому, что вечером пятницы после всех этих фруктовых глупостей я так хотел прийти домой и побыть с моей Зденичкой, а не с австрийскими художниками.
– Моя работа не укладывается в обычные временные рамки, неужели тебе это не известно? – Зденка посмотрела мимо Яна в окно.
– Моя тоже.
– Ты думаешь, мне это всегда нравится, да?
– Да плевать на работу, я совсем не о ней! – почти прокричал он шёпотом. – Ты исчезаешь из моей жизни, понимаешь? Ты как будто уже не и моя. Не та девочка, которая учила меня отличать Кандинского от Марка11, с которой мы хохотали над альбомами…
– Ян, ты хочешь, чтобы всё оставалось как раньше. Но так не бывает! И сам ты меняться не желаешь, зато совсем не прочь, чтобы все менялись под тебя! – воскликнула Зденка. – Я развиваюсь, и это нормально! Я уже не та девочка, которая вручила тебе пресс-релиз в замке! А ты живёшь образом, который придумал раз и навсегда.
– А разве ты не сделала то же самое? – начал возражать Ян, но она жестом остановила его, почти поднеся ладонь к груди, но не прикоснувшись к ней.
– Ты можешь погулять где-нибудь? – спросила Зденка.
– Ты смеёшься, что ли? – опешил Ян. – То есть ты предлагаешь мне после рабочей недели уйти из собственной квартиры, чтобы я не мешал тебе ублажать этих двух клоунов?
– Это что ещё за глагол? Выбирай слова! – зашипела Зденка. – Ты что, не можешь сделать одолжение своей жене?
– А моя жена не может сделать одолжение своему мужу? – завёлся Ян.
– Ты ведь печатаешь статьи дома – и я тебе никогда не мешаю!
– Не припомню, чтобы я выгонял тебя из дома, когда работаю.
– Я не выгоняю тебя…
– Выгоняешь! – сквозь зубы упрямо произнёс Ян.
– Знаешь что!.. – Зденка прожгла мужа взглядом, сжала кулачки, но, не договорив, развернулась и ушла обратно к гостям.
Ян постоял, посмотрел в окно, послушал, как услужливо щебечет за стеной жена. Ему захотелось войти к ним, обругать этих деятелей культуры последними словами и, хлопнув дверью так, чтобы в ней брызнули стёкла, уйти куда глаза глядят. Но в итоге он сделал только последнее.
На площадке для уличного хоккея, которая находилась через дорогу от дома, было пусто. Кому охота гонять мяч клюшкой в такую жару? Пусть даже к вечеру стало чуть-чуть прохладнее. Ян пошёл дальше, не имея в голове маршрута. Можно было бы вызвонить кого-нибудь из старых друзей, посидеть в пивной. Но ни пить, ни есть не хотелось, разговаривать о каких-то обыкновенных житейских делах – тоже. Хотелось стоять на балконе в обнимку, смотреть с десятого этажа на остывающий после зноя июньский Кладно. Позволить себе роскошь не думать ни о ком и ни о чём, кроме друг друга.
Музыка всегда немного спасала – как парален от зубной боли. К сожалению, таблеток от боли душевной пока не придумали ни в Чехии, ни где-либо ещё. Вот и приходилось тащить её с собой в сторону крочеглавских многоэтажек-близнецов и слушать Михала Давида.
Идя в тени деревьев по улице Доктора Фоустки, Ян думал о счастливых людях. Много ли их встречал он в своей жизни? Ему в силу профессии с кем только не доводилось пересекаться за эти девять лет – от Карела Готта и Яромира Ягра до группы бабушек, которые устроили в Кладно кружок престарелых поклонниц кей-попа. Он разговаривал с подпольщиком, заставшим покушение на Гейдриха13, и наблюдал за судом над маньяком Виргулаком, убийцей пражских таксистов14. Герои и подлецы, сияющие звёзды и незаметные люди – кто из них мог сказать, что счастлив по-настоящему? Некоторые говорили. Но ведь это как в мотивационных книжках: самопровозглашённые психологи под мягкими глянцевыми обложками учат не как стать счастливыми, а как убедить себя в том, что ты счастлив.
Свернув на Американскую и проходя между «Лидлом» и «Макдоналдсом», Ян решил вспомнить, в какой точке их со Зденкой совместной жизни всё стало идти не так. Вот знакомство в замке, первый телефонный разговор, первая встреча в редакции… Поначалу всё было хорошо. Свадьба, медовая неделя на Адриатике… А вот потом, когда праздник закончился, начались несовпадения. Он наслаждался обычной домашней жизнью – она сходила с ума в четырёх стенах. Он хотел проводить время со Зденкой – она тянулась к своим богемным личностям, среди которых, впрочем, не было ни одного Альфонса Мухи или Антонина Славичека15. Он стремился к уютному постоянству – она с тем же постоянством что-то переставляла, передвигала, выбрасывала. Он хотел, чтобы его любили, – она позволяла ему любить её. В какой-то момент он смирился с этим положением вещей. Тогда всё и покатилось под откос.
…Танковна16 «Байкал» на Голландской улице ещё работала, из её нутра доносились песни, исполняемые пятничными нестройными голосами, но заходить желания не было. Вместо этого он свернул на утопающую в зелени Унгоштьскую, с неё – на Армянскую. Череду современных многоэтажек вскоре сменила прохладная лесополоса, а за ней снова возник микрорайон – самый новый в Кладно.
Через десять минут Ян стоял у бордюра дворовой парковки, а перед ним простирался долгий зелёный пустырь, истыканный гигантскими циркулями высоковольтных опор. Здесь пока заканчивался город. Ян видел план застройки на одном из совещаний: скоро на этом пустыре появятся новые дома; придёт день – и Кладно сомкнётся с Нетржебами, которые виднелись вдалеке за рощицей. Он уже знает, каким будет город, видит его очертания. Но он ничего не знает о том, что будет с ним самим.
Слово «развод» всё чаще возникало в мыслях Яна, но он не мог предположить, как это воспримет Зденка. Да, она расставляла флажки и диктовала условия, но иногда казалась совсем беспомощной в быту, и в эти моменты сердце Яна схватывало такой пронзительной жалостью, что хотелось взять её на руки, как капризного, но родного ребёнка. Потом этот ребёнок вновь принимался давить, добиваться своего слезами и криками, и Яну опять начинало казаться: заведи он разговор о разводе – и Зденка с радостью убежит от него чуть ли не вприпрыжку.
Обойдя почти весь город, без четверти девять Ян вошёл в лифт, который второй раз за вечер привёз его к дверям квартиры. Он открыл дверь. Дома было темно и пусто. На кухонном столе стояла немытая посуда с остатками еды.
Ян опустился на диван. Вместе с усталостью на него навалилось отупение, а мысли, ещё недавно стройные, слиплись в комок. Он просто сидел, не включая свет, и смотрел в противоположную стену, на которой висела какая-то абстрактная картина с геометрическими фигурами. Из этого состояния Яна вывело сообщение в мессенджере. Он потянулся к телефону.
«Мы с Карлом и Романом уехали в Прагу. Жду тебя завтра в Дейвицах в девять. Ты ведь помнишь, что мы едем за люстрой?»
«Я не приеду», – напишет он Зденке после полуночи. Она ничего не ответит, и через пятнадцать минут он удалит сообщение.
Девятичасовой поезд из Кладно идёт до станции Прага-Дейвицы 34 минуты. Ян не очень любил ездить в столицу по железной дороге – автобусная остановка в Ситне располагалась рядом с домом, а до вокзала ещё нужно было добираться. Но автобусы завершали маршрут на краю столицы, в Зличине, а поезда ставили точку на краю живописных Градчан, которые так нравились Зденке. Поэтому с ней они всегда ездили в Прагу на поезде.