Андрей Жизлов – Рассвет начинается ночью (страница 11)

– Да. Сказала, что в следующем месяце начислит тебе повышенную премию, – Ивета осторожно положила кусочек хлеба на стол.

– За что? – недоумённо посмотрел на жену Мирослав.

– За то, что ты называешь её кошечкой, – прищурилась Ивета.

– Какой ещё кошечкой? – он нахмурился.

– Я не помню, какие там были эпитеты. Зато помню фотографии, которые она тебе присылала.

Мирослав схватился за задний карман – телефона в нём не оказалось. Он осторожно положил вилку, выдохнул и замолчал, отвернувшись в сторону.

– За что, Мирек? – спокойно проговорила Ивета. – Почему ты со мной так поступил?

– Прости, Иветка, – он принялся тереть глаза ладонями. – Просто сложилось так. Ну, как затмение, понимаешь… Это всё уже в прошлом!

– Видимо, в совсем недавнем прошлом? Последнее сообщение ты получил вчера вечером. На случай, если забыл, точная цитата: «Обожаю тебя, Миречек» – и поцелуйчик, – процитировала Ивета и издевательски улыбнулась.

– Это было последнее. Совсем последнее. Теперь всё. Я обещаю, – сказал Мирослав. – Поверь мне, Иветка. Пожалуйста.

– А почему я должна тебе поверить? – взгляд Иветы стал колючим.

– Не должна. Если честно, я не знаю, что мне делать, чтобы ты мне поверила, – он посмотрел в глаза Ивете. Несколько секунд они будто пытались переглядеть друг друга. Мирослав сдался первым.

– Ничего. Ничего не надо делать, – Ивета поднялась со стула.

– Ну куда ты, Иветка… – вскочил следом Мирослав и перегородил выход с кухни. – Я не пущу тебя, пока ты меня не простишь.

– Выпусти, Мирек, – спокойно проговорила она. – Не будь жалким.

Он сдался. Ивета шмыгнула в гостиную. Мирослав последовал за ней.

– А кто тебе сказал про… про всё это? – спросил он, сдаваясь. – И откуда ты знаешь, где она живёт?

– В газете написали. То ли в «Кладненских новинах», то ли в «Кладненском денике». Я ведь умею читать, Миречек, – Ивета быстро и сосредоточенно вытаскивала из гардероба вещи и складывала их в пакет. – Ты забыл, что я знаю четыре языка?

– Не забыл, – улыбнулся он. – Ты вообще… бриллиант!

– Но не кошечка, правда?

– Ты моя судьба, ты самая лучшая!

– А она? – задала наводящий вопрос Ивета, бросая в пакет ещё ни разу не надетую блузку горчичного цвета.

– А она ошибка, – тоном двоечника у доски ответил Мирослав.

– Орфографическая или пунктуационная?

Ивета, схватив пакет и сумочку, протиснулась в прихожую и стала надевать туфли.

– Куда ты? Уже почти темно, – спросил Мирослав. – Иветка, я же переживаю за тебя! Я виноват перед тобой… Проси что хочешь – я всё сделаю! Честное слово!

Ивета снова посмотрела ему в глаза.

– Вот не у каждой всё-таки такой заботливый муж, – глумливо сказала она. – Иди доешь ужин – не зря ведь я его готовила. Телефон твой лежит в шкафу на кухне. А завтрак тебе приготовит твоя кошечка. Только одна просьба, последняя: не приводи её сюда. Это всё-таки моя квартира. Чао!

Ивета послала Мирославу воздушный поцелуй и открыла дверь.

– Ну куда же ты, Иветка? – умоляюще спросил он.

Ответом ему был стук каблуков по лестнице.

Выйдя на Унгоштьскую улицу, Ивета нашарила в сумочке телефон, увидела двенадцать пропущенных звонков от Вацликовой и тут же нажала на вызов.

– Иветка? – спросила Алжбета.

– Да, Бетушка, – ответила Ивета.

– Ты не представляешь, каких слов мне хочется тебе наговорить, – за спокойным тоном Вацликовой пряталась буря. – Я только что звонила в больницу. Сказали, что ты ни живой, ни мёртвой не поступала. А сейчас я собиралась вызвать такси и ехать к тебе домой.

– Можно я приду к тебе? – перебила Ивета.

– Нужно. Приходи.

Через двадцать минут Ивета, напряжённая и сосредоточенная, вошла в квартиру Вацликовой на Лациновой улице. Как только входная дверь захлопнулась, струна лопнула: сбросив туфли и уронив в прихожей пакет и сумку, она вплыла в комнату, как привидение, упала на диван и разрыдалась.

6

Несмотря на вечер, в Кладно стояла отвратительная июньская жара. По улицам сновали оранжевые поливальные «Мерседесы», но прохладнее не становилось – наоборот, над раскалённым мокрым асфальтом поднимался дрожащий парок, от которого становилось ещё душнее.

– Ян, ты уже идёшь домой? – раздался в трубке голос Зденки.

– Только что вышел из редакции, – ответил Ян.

– Ты ведь не забыл, что у нас сегодня гости?

– Какие ещё гости?

– Ну вот, я не сомневалась, что ты всё пропустил мимо ушей! – недовольно ответила Зденка. – К нам приехали мои знакомые, австрийские художники.

– Австрийские? Надеюсь, они не объявят в нашей квартире протекторат…

– Мда, ты просто король юмора, новый Смоляк9… Купи что-нибудь вкусное!

– Что именно?

– Ну придумай, у тебя что, нет фантазии?

Фантазия у Яна была, но он ненавидел жару, а теперь, когда путь до дома затягивался, начал чуть-чуть ненавидеть и австрийских художников. Кто знает, чем они питаются? Может, обезьяньими мозгами во фритюре или лепестками роз?

«Придумай», «реши» и прочие повелительные глаголы в последнее время занимали значительную часть общения со Зденкой. Ян был не против и придумывать, и решать, но она произносила эти слова так, будто отмахивалась от него, чтобы поскорее заняться чем-нибудь своим, более важным. Теперь ещё австрийские художники! И это в пятницу вечером, когда наконец можно забыть про статьи и полосы, про репортажи и совещания, про всё, чего не хочется делать.

– Ян, иди сюда! – услышал он, едва вошёл в квартиру. За столом в гостиной сидели трое: Зденка, разодевшаяся в коралловое летнее платье, и два мужчины: один очкарик лет пятидесяти, поросший седоватой щетиной; другой – по всей видимости, ровесник Зденки с анемичными усиками, в шортах и футболке с репродукцией Ротко10: различать авторов абстрактных полотен благодаря жене он научился. Если бы Зденка не повышала его уровень знатока живописи, Ян подумал бы, что на груди у незваного гостя огромное пятно от томатного соуса.

Ян шагнул в гостиную.

– Добрый вечер, – без особой любезности сказал он.

– Вот это Ян, мой муж, – указала Зденка. – Он, к сожалению, к искусству отношения не имеет, работает в газете.

– О, это же просто прекрасно! – очкарик, заговоривший на ломаном чешском, поднялся с места и сжал руку Яна. – Меня зовут Карл. Быть может, ваша газета подосодействует в популяризации нашего искусства…

– Всё может быть. Я вам оставлю номерок рекламного отдела, – кольнул в ответ Ян.

– Это доктор Карл Кольбе, искусствовед, – сказала Зденка, указывая на очкарика. – А это Роман Френцель, он художник. Восходящая звезда европейского искусства!

Усач протянул Яну безжизненную, как сдувшийся шарик, ладонь, и тот, не испытывая радости, подержал её в руке.

– Надеюсь, вы не скучаете, – скрывая раздражение за учтивостью, проговорил Ян.

– Ни в коем случае! – воскликнул Карл. – Ваша жена – талантливейший организатор! Как тонко она разбирается в искусстве! Это дар не чешского, а европейского уровня. Извините, мы тут внесли некоторую сумятицу. Дело в том, что мы проездом в Прагу, но ваша супруга любезно предложила нам поужинать у неё дома. Позвольте полюбопытствовать, из какой вы газеты?

– «Кладненские новины», – без особого желания продолжать разговор проинформировал Ян.

– У вас есть культурная рубрика? – снова спросил Карл.

– Есть, – устало кивнул Ян.

– Я бы хотел встретиться с вашим главным редактором, – заявил Карл. – Уверен, наши проекты его заинтересуют. Это большое искусство! Это настоящий манифест!