Андрей Загородний – Вопль археоптерикса (страница 26)

Полежав наверху, мы немного отдышались, детские стишки ушли из сознания туда, где, по ситуации, им быть и положено. В глазах перестали мелькать разноцветные зайчики.

На стене росли пучки травы, было пустынно и голо, ветер свистел, поднимая пыль. Алексей приподнялся первым, затормошил, вытащил из-под меня подсумок:

– Бинокль давай, наши перелетные птички на пляже кормятся, наверное.

Оказалось, я лежал на подсумке, в котором и нес бинокль. Устал с непривычки по горам лазить, даже и не заметил, на что улегся. Ну, кто первым очухался, тому первому и оптикой пользоваться. Кроме того, штурман раньше на разведчиках летал, а оно тоже чего-то стоит. Алексей долго шарил биноклем по пляжу, крутил фокус, потом присвистнул и протянул мне прибор:

– Вон, видишь, над стеной дерево выше других, там, за бухтой? Полтора градуса вправо от него, у самой воды.

– Что там? – Я навел объективы.

– Сам смотри. Глазам не верю, поэтому тебе подсказывать не хочу.

Присмотрелся. Засвистишь тут! На камнях вырисовывался фюзеляж самолета. Слишком четко вырисовывался, чтобы оказаться просто нагромождением морского мусора.

Алексей шагнул к краю карниза, тому, который с нашей стороны, и, судя по лицу, что-то принялся подсчитывать.

– Вдоль этой кромки можно идти в полный рост. Только осторожно, чтобы не сверзнуться с высоты, гребень-то не по всей длине торчит, – сказал он.

Я кивнул. Теперь приходилось думать, как бы хозяева фюзеляжа не сняли со стены очередью, поэтому лучше не упускать из вида противоположную кромку.

Быстро сообразили, что там, где волны без барашков, глубоко и оттуда нас увидеть нельзя. А если пошла по ним белая пена, значит, в этом месте берег от стены отходит, мелководье, стоящий человек заметить может. Тут нам – на карачки, и дальше по ситуации. Я предложил связаться на манер тех же альпинистов, но Алексей резонно возразил, что тогда улетим в пропасть оба. Вроде бы альпинисты веревку между камнями как-то пропускают, а без этого человек упавшего товарища все равно не удержит.

Так и двигались, постоянно вертя башкой, – взгляд на одну кромку, взгляд через другую. Винтовку, позаимствованную для похода у Галюченко, несли по очереди – наперевес, чтобы не торчала над головой, привлекая внимание возможных часовых, расположенных на берегу. Два или три раза спугивали сидящих на скале перепончатых, но это как раз не волновало – мало ли из-за чего дурные птицы срываются с места, вон их сколько в небе летает, пикируют на мокрый песок, а больше в море, тащат съедобное.

По мере движения раз за разом ложились на камень, подползали к краю и рассматривали самолет. «Юнкерс», Ю-88 не вдребезги разбился, а сел вынужденно, но плохо сел, крыло подломлено, рядом лежит. Задний стабилизатор как ножом срезан. И законцовка крыла странная, наискось. Не встречались такие ни в небе, ни на учебных картинках, а ведь характерная деталь самолетного профиля. Алексей из планшета кусок бумаги достал, набросал вид «юнкерса» сверху.

– Взгляни, правильно я вид сверху начертил? – спрашивает.

Как по линейке обрезано, подумал я, разглядывая в бинокль остов «юнкерса». Посмотрел на Алешкин самолетик, точно, штурман тоже заметил.

– Теперь смотри. – Алешка провел прямехонькую линию через законцовку крыла и левый стабилизатор.

Вот именно. У машины, которая внизу, на пляже, лежит, обе эти плоскости по прямой укорочены. Не на заводе так построили, в бинокль незакрытые нервюры видны. Что за нож такой, как по чертежу самолет укоротил?

Переглянулись мы с Алексеем – Прошиной машины дело. Это тот «юнкерс», что нас сбил. Или другой, его напарник. Физик же говорил – пространство вокруг на куски режется. Вот и прошло ему по законцовкам. Как сел – непонятно, попотел его пилот, попотел. И все опять на круг возвращается – не в Германии мы, а в королевстве динозавров. И не у немцев, а… теперь и с немцами.

А где он, пилот-то? И остальной экипаж? Людей не просматривается ни одного. Узкая полоса пляжа пустынна. Ни на правом фланге, ни на левом врага не видно. Ни мертвого, ни живого. В море – шаром покати. На Ю-88 в разных модификациях по три или четыре человека в экипаже. Куда они все подевались?

Тихонько двинулись вдоль стены ползком да на карачках. Хоть внизу и прибой, нас не услышать, а не шуметь себе спокойнее, только камень местами под нами осыпался. Метров двести пробирались, пока рассмотрели – с другой стороны, в тени человек сидит. Или лежит. Не движется. Алексей винтовку потянул, но я остановил – один выстрел, один фашист, и все, мы себя обнаружили. Хоть и есть подозрение, что врагов здесь не больше четверых, но действовать наверняка надо.

– Отставить демаскировку, – шепотом командую. – Доложи лучше, сможем ли туда спуститься.

– Да запросто. – И улыбается, будто я ему подарил что хорошее. – Беседочный узел, и в нем как на лифте. Мы ж наверху, карабкаться не надо.

– Тогда отдыхай, темноты дождемся и вниз.

Глава 28

Пляж мертвецов

Только теперь мы почувствовали, как проголодались. Достали вяленых птеродактилей – заботливый Галюченко выдал каждому по две неприятно пахнущие тушки. Успел хозяйственный крестьянин придумать способ заготавливать впрок зеленокожую пищу, несмотря на сырость местную. Я бы и обычную рыбу завялить не взялся в таких условиях, а он птеродактилей ухитрился.

Птички на вкус были отвратительны, запах пускали такой, что мы уже боялись, не почуют ли фрицы. Но голодный желудок порой хуже фрица, да и нет проблем после такого кормления, Галюченко на себе проверял, прежде чем остальным в довольствие выдавать.

Наконец небо посчитало, что динозаврам пора спать, и выключило свет. Но глаза, привыкшие к свету звезд, видели достаточно, чтобы даже и не спотыкаться. Алексей уже закончил все приготовления, связал двойную петлю из стропы, другую стропу перекинул между камнями. В обвязку я полез с чувством, что сую голову в петлю буквально. Но она надежно охватила спину и ноги, и я, слегка отталкиваясь от скалы, опустился к подножию. Почти не исцарапавшись, если не считать пару касаний мордой о камень, когда неудачно оттолкнулся. Здесь было душно и темно, как в колодце, пахло сыростью. Глухо бил прибой.

У Алексея путь занял времени больше, я медленно стравливал скинутую сверху стропу, но спуск контролировал он сам.

Двинулись вдоль скалы по каменной осыпи, почти на ощупь, понимая, что идти тише по этому крошеву невозможно, и надеясь на прибой – прикроет.

Сколько их там? Может, подойдем, а они из машины… Пустить людей цепью, заходить на самолет полукругом – хорошая тактика. Но цепь из двух бойцов – мероприятие так себе.

Приблизились, держа ТТ на боевом взводе. Трехлинейка у меня на левом плече – в темноте издали не постреляешь, вблизи пистолет надежнее. А если вплотную подберемся, то и пистолетами опять же шуму наделаем, а сюрпризов неохота, так что и нож я нащупал.

Подошли действительно вплотную. И темнота – глаз выколи, только нечеткие очертания машины и тела угадывались. Похоже, немец сидел в той же или почти той же позе, как и увидели его со скалы.

– Дохлый, – прошептал Алексей.

Слова заглушал прибой. Кажется, ни одной живой души, если не считать нас с Алешкой.

Я шагнул немцу за спину, приставил к горлу вынутый нож. Фашист шевельнулся. Не дернулся, а именно шевельнулся. Чуть-чуть. В нос ударил запах давно не мытого больного тела. Вдруг немец заговорил, громко, неразборчиво, путаясь. Язык его я бы все равно не понял, в школе учил, конечно, только успехами похвастаться не мог, а тут… Но ясно, что не в себе немец, – то быстро говорил, то медленно, какого-то Дитриха все время звал – это любой разберет.

– С ума сошел, – заключил штурман.

– Нет, бредит. – Я только сейчас понял, что тощая фрицева шея у меня под рукой сухая и горячая, очень горячая.

Немец просидел не двигаясь не меньше чем полдня. Значит, больше никого рядом нет.

– Уходим? – спросил Алексей.

– А что мы узнали? Нет. Сначала в самолете пошарим.

Не нашли ничего интересного, карты посмотрели при зажигалке – немецкие, но штурман район Берлина сразу опознал. Карты нашим пригодятся, когда вернемся. Те, кто не только сверху на Германию смотрит, у кого «глаза» и на земле имеются, разберется в секретных объектах, здесь наверняка обозначенных. Если вернемся, конечно.

– Слушай, капитан, – зашептал Алешка. – Может, немца с собой утащим? Языка возьмем?

– Не дойдет, и без того к утру на небе будет. – Я пожал плечами, хоть в темноте этого Алексей увидеть не мог.

– Ну, тогда режь ему горло и полезли наверх? – прошептал штурман.

Режь горло… Надо же. Резать горло я, как оказалось, был не готов. Сколько на них бомб побросал, поубивал, но вот так – больного и потного, издыхающего. И что-то под ложечкой так скрутило, что я обернулся и сказал:

– Сам режь.

– Паскудно полудохлого.

– Вот и я о том же.

И заткнулись. Я опять посмотрел на немецкого летчика, стало совсем темно, силуэт, ничего больше. Чувствовал – штурман тоже на него смотрит, наверное, и с мыслями теми же.

Что было бы, если бы фашист свою машину в джунгли посадить сумел, а я на пляже у разбитого «ланкастера» сейчас валялся? Что было бы? Да ничего. Ну, прирезал бы он меня, и что? Все равно нет у фашистов людей наших, народа, Проши, такого умного, чтобы всю войну враз попытаться закончить. Да, «юнкерс» хорош, мы до немецких самолетов недотягиваем. Пока недотягиваем… но заводы за Волгой запустили уже, вон штурмовики Ил-2 не из Воронежа по одной штуке на фронт идут, а из Куйбышева – сотнями. Не одноместные, как вначале, а с пулеметчиком. Да и Воронеж немцы взять не смогли – остановили их там летом, так и держим. С ребятами со штурмовиков недавно на земле встретиться довелось – спирт, слово за слово. Рассказали, что завод авиационный остался на нашей стороне. Руины, конечно, бомбежки каждый день, артиллеристы долбят, но все равно – не отдали! Пожалуй, и без Прошиной машины обойдутся… и без нас… но сколько же еще погибнет…