Андрей Загородний – Вопль археоптерикса (страница 28)

Показалась макушка с развевающими сальными паклями волос. Подтянув немца к себе, я подхватил под мышки, положил. Нет, мешок мешком, уставился в камни. Даже не повернулся больше в сторону моря. А может, ему интересно было, что за стеной, и его уже не тянуло смотреть на свой пляж мертвецов.

Ветер усилился. Крепкие порывы, завывало хорошо, поставь фрица на ноги – сдует точно. Скала в этом месте осыпалась, крошилась, ветрами и дождями подпорченная, чем черт не шутит, оступиться легко. Я сел, чтобы заземлиться. Стал подтягивать понемногу стропу – штурман и сам шел неплохо, однако сильный ветер мешал.

Фриц лежал не шевелясь, а я ждал Алешку, поглядывал на море, белесое, будто меловое. Меловой период, меловое море, меловые крошащиеся скалы, или из чего они здесь… я не геолог. Как же надоела эта доисторическая Плутония со всей ее экзотикой. Позабористей, чем какая-нибудь Африка. Древний грек на коне и наш порученец Федин на мотоциклете отсюда современниками кажутся. Доберись до древних греков, от которых только статуи в музеях, и до дому рукой подать.

Алешка появился совсем взмокший, видно было, что торопился. Я бы тоже торопился, если бы знал, что он тут с фрицем, один на один, на горбушке этой. Добрался, ухватил меня за руку, выбрался. Сел на краю.

– Красотища, аж дух захватывает, – сказал он. – А море другое. Даже цветом.

– Будто мела намешали, – добавил я и начал сматывать стропы.

– Ну что, дальше двинем?

– Передохни. Смотри-ка.

В море с воплем спикировала большая кожистая птица. Очень похожая на наших птеродактилей, но крупнее. Птица вынырнула, заверещала пронзительно, бросилась опять в воду. И тут же вылетела, закружила. Невдалеке показался горб зверюги. Гладкая спина мелькнула, исчезла, вымахнула вдруг длиннющая, сверкающая на солнце шея с маленькой головой и пошла в сторону берега. Я разочарованно следил за ней – думал-то, что сейчас и сцепятся. Вода – воздух, кто кого. Но вот огромная туша с малюсенькой головой опять показалась над поверхностью и медленно двинула на мелководье. Пикирующий бомбардировщик носился с криками вокруг зверюги.

– Завтрак уходит, переживает, – усмехнулся Алешка.

– С калибром промахнулся, – ответил я, – ну что, ты за ноги, я за руки, в ширину втроем здесь не пройдем.

Так и двинулись. Ветер мешал, но идти по стене недалеко, это на карачках долго получилось. Спустились в том же порядке. Я уже стоял на земле, оттягивал веревку, чтобы окончательно не прикончить немца о стенку. Он, похоже, давно без сознания – крутился в своей петле и больше походил на груз какой-нибудь, чем на человека. Развязывая узлы, Алексей сказал:

– Давай одну стропу на стене оставим. Кто его знает, вдруг придется опять на ту сторону отправиться, пригодится. Понадобится – вернуться за ней не долго.

– Да, надо оставить, – кивнул я. Здесь, под кронами деревьев, уже казалось, лагерь совсем рядом.

Привычные места, не то что на берегу – там не оставляло неприятное ощущение, что ты с любой точки как на ладони. Теперь дело пойдет быстрее, прогулка по джунглям по сравнению со скалолазанием – ерунда. Но это только показалось так, когда вниз спустились. Сюда ведь без груза шли. Однако в лагерь-то все равно двигать надо, и раз немца через гребень перетащили, то не бросать же его. Глотнули теплой вонючей воды из фляжки, все той же, что из самого лагеря с собой несли, на берегу свежей взять негде. Немца развязали и напоили, но ему много и не надо. Начал жадно, пара глотков, и все, отвалился.

Фриц особенных признаков жизни не подавал: дохлым не казался и идти самостоятельно стремления не обозначал. Ехать, значит, желает. Алешка будто мысли мои прочитал:

– Тащить его под руки по джунглям? Нет уж.

Он пошарил глазами вокруг тропы. Уставился на толстую ветку араукарии, затянутую лианами и мхами.

– Топор зря не взяли. Но просека – это дело государственной важности.

Он подпрыгнул и повис на ветке, раскачался, попружинил вверх-вниз.

– Ну, держись. – Я ухватился за него, поджав ноги. Алешка матюкнулся, но удержался. Раздался треск.

И мы свалились.

Ветка оказалась подходящей, нашли другую такую же. Повторили маневр. Переплели ветки лианами. Устали как черти, облепленные мухами и смолой. Лианы то рвались, то путались, но носилки получились хорошие. Я улегся в них – для проверки, а если сказать честно, отдохнуть. И прорвал все, что мы плели, высунув языки от старания, наверное, полчаса.

– Ты, капитан, отъелся на птеродактилях, фрицев против тебя штуки три надо, – расхохотался Алешка, наблюдая мои барахтанья в стянутых лианами силках-носилках.

Фриц вроде бы спал. Как ни взгляну на него, все глаза, запавшие в глазницы, будто у мертвеца, закрыты.

Перетянули перекладины еще раз. Проверять больше не стали – провалится фашист, ну и ладно. Загрузили его в травяную люльку и пошли. Я впереди, Алешка сзади.

Дорога неблизкая, иди и иди, знай от веток уворачивайся, руки заняты. Носилки то под колени тыкались, то назад тянули. Один раз тропу перегородил огромный тепловоз с гребнем и выводком. Нас он попросту не заметил, понятное дело. А тут стоишь истуканом со своим грузом – хоть бы рулевой, сидящий в малюсенькой головенке этого аппарата, свернуть в нашу сторону не решил.

Потом начинает шею ломить, руки резать, перехватываешь поудобнее. Фриц пару раз на повороте из люльки своей вывалился. Поржали из последних сил, подняли да дальше пошли. Жарища, под деревьями духота страшная и тучи насекомых, обрадовавшихся нам, как второму горячему.

А долго мы уже тут, у динозавров, находимся, какие дороги протоптали. Сумерки вовсю, а идем прямо по курсу. Но почти стемнело, значит, назад шли вдвое дольше, чем вчера утром к «юнкерсу».

Вот и озеро… окунуться бы.

– Купаться будем? – говорю.

– Будем, – доносится усталое сзади.

Точно, кто же откажется. И до лагеря рукой подать, и ночь уже, а мимо озера пройти никак не хочется. Положили носилки на землю. В темноте слышно, как волна мягко накатывает на глинистый берег. Черт. Как этого оставлять рядом с оружием? А с пистолетом в зубах разве купание? Я, наполовину сняв гимнастерку, натянул ее обратно, разочарованно скомандовал, садясь на песок:

– Отставить купаться.

Из-за немца не окунемся? Много чести.

– Двигай в воду, – говорю. – Не оставлять же ТТ рядом с фрицем. Я после тебя.

Тьфу ты, то отставить, то не отставить… Метания устроил.

Слышно было, как в темноте штурман счастливо шуршит к воде. Тут меня осенило, взял обе кобуры и закинул на соседнюю араукарию. Не доберется, не в той кондиции вражина. Меня прямо распирало от радости, что сейчас плюхнусь в эту теплую лужу. Взглянул на винтовку, которую давно уже прикрутили к носилкам с целью их укрепления. Не распутает и за час своими дрожащими руками.

В воду. Песок узкого пляжика, протянувшегося вдоль кромки леса, прохладный. Здесь, у берега, мелковато, нырнешь – головой в дно войдешь. Я перемахнул озеро на три раза, слышу, в темноте Алешка где-то вынырнул, отплевывается. Но на поверхности быть долго местные истребители не дают. Едва покажешься, он шлеп в щеку или в шею, присасывается намертво, отваливается только сытым или дохлым. Однако я назло всем врагам заплыл на середину, руки раскинул и уставился в небо. Как в детстве, ночью всегда уходили на озеро звезды смотреть. Ляжешь вот так, а небо тебя куполом звездным будто накроет. Но хватило меня минуты на две, и я ушел на глубину.

– Выходим? – вынырнул я свечкой на поверхность и опять плюхнулся в теплую воду.

– Выходим, – гулко раздался голос Алешки из темноты от другого берега.

Я чуть не наткнулся на фрица. Он сидел на отмели, по пояс в воде, прямо в форме, просто сидел.

– Тоже мыться полез, что ли? Или топиться? И не дополз, – чертыхнулся Алешка из-за спины.

Я отправил его на елку за оружием, а сам упаковал фрица на носилки. Он даже и не сопротивлялся, похоже, на этот марш-бросок к озеру у него ушли все силы.

Собрались и пошли дальше, Алешка теперь впереди встал. С носилок капала вода. Вскоре надвинулся светлым пятном «ланкастер». В привычную, взревывающую на разные дикие голоса тишину вклинился Галюченко:

– Да ведь уже никакой мочи нет ждать!

Он вынырнул из темноты с горящим поленом в руке и сразу оказался перед носилками.

– Ох ты ж… – выразился тихо и непечатно Петр Иваныч. Рядом с ним уже стояли Проша и Константин. – Ребята, не суетись, – сказал он и покачал головой. – Так это что же получается, может, кто-то из его приятелей нам фюзеляж в дуршлаг превратил, форма-то летная, а его на носилках несут? Наши его на землю опустили, как понимаю. Истребители или зенитчики. А вдруг кто из эскадрильи, из своих экипажей – шкасом? Долетался голубец.

– Расстрелять гада, разрешите, товарищ капитан! – Костя крутанулся в сторону «ланкастера».

– Отставить, Константин, – сказал я.

Все пять пар глаз уставились на меня – немец тоже. Я видел, как он смотрел, лежа в люльке, скрестив руки на груди. Мертвец и мертвец. Очухался, похоже, после купания. Или сообразил, что судьба его решается. Страха в его глазах не было, мертвый взгляд, но и странное было в нем. Интерес. И тут я понял – он на «ланкастер» за моей спиной смотрит. Запутался, наверное, русские или англичане перед ним или и те и другие. Интересно ему. Мне вот интересно, что бы ты сделал, если бы я к тебе в руки попал.