Андрей Загородний – Вопль археоптерикса (страница 27)

Сидел и размышлял, политинформацию вроде сам с собой проводил, от души получалось. Выходит, не просто так я над немцем завис, сейчас я победитель, мы с Алешкой… с Петром Иванычем, Костей, Прошей. А ты, гад, дохнешь здесь на камнях… Вот только что с тобой, гадом, делать, мне непонятно.

Штурман пошевелился, легонько тронул сбоку, будто боясь разбудить:

– Устал? – и уже о себе: – Я засыпаю что-то уже.

– Устал, да, – говорю. – А этого здесь бросать нельзя – вдруг очухается, через стену переберется, вредить начнет. Так и будешь ходить, оглядываясь, бояться, что где-нибудь фриц в кустах сидит. Ладно, утром берем языка. Сдохнет – туда ему и дорога, оклемается – на просеке помогать назначим.

Я взглянул на часы – куда время ушло, сам не знаю, но рассвет уже вот-вот должен был наступить. До него точно на стену не забраться, а уж с немцем…

– Давай в фюзеляж, поспим по полчасика, в очередь, пока светло не станет. Нас не заметят, если что – отобьемся, но похоже, здесь нет больше никого.

В «юнкерсе» было тесно – не «ланкастер» уж точно, – но, кое-как скрючившись на полу, я заснул, не успев почувствовать впивающиеся в ребра головки болтов. А вот тычки в плечо почувствовал сразу.

– Капитан, твоя очередь дежурить, почти час прошел. Алешка дал мне даже больше времени, чем договаривались, но и ему пора отдохнуть. Спать хотелось зверски, прибой размеренно накатывал, монотонность эта действовала усыпляюще, да и устали смертельно. Я забрался в кресло пилота, взглянул на различимую в свете сереющего неба доску. Нехорошее ощущение, сосущее – мертвая машина, хоть и вражеская, но летавшая, отрывавшаяся от земли и возвращавшаяся назад. А сейчас приземлившаяся навсегда. Эта уже точно не взлетит, только с гребня скальной стены казалось, что «юнкерс» более-менее цел, здесь вблизи видно – фюзеляж вспорот снизу, а правое крыло просто лежит, повторяя изломами форму грунта.

Рассвело, я несколько раз обшарил биноклем каждый камень и каждую кочку – никого. Однако спустя минуту вернулся к двум небольшим возвышениям, едва выделявшимся и показавшимся не такими, как все вокруг, и кивнул сам себе. Алексея будить не стал, и так понятно. За самолетом около хвоста две насыпи – похожие встречались тут и там по пляжу. Этих вечером касался прилив, издали кучи и кучи. Сейчас разглядел – могилы, на одной крест, связанный кабелем из пары прутьев, на другой косая палочка осталась.

Похоже, двое не пережили посадки или от ран умерли. Это только оставшийся немец знает, но уже вряд ли скажет. Он сейчас ближе к ним, чем к нам, а до переводчика с немецкого ему вообще миллионы лет.

В самолете заскрежетало, захрустел ракушечник под скорлупой качнувшегося фюзеляжа, из люка вывалился полусонный Алексей. Пора было двигаться в лагерь.

Однако опустившийся на корточки штурман шевелиться, похоже, не собирался. Так и сидел, как выпрыгнул из самолета, – упершись руками, уставившись в море. Я тоже обернулся – вот это зрелище! Птеродактили, так вот зачем они по утрам сюда всем кагалом выбираются!

Метрах в ста от берега и дальше в море плавали комья водорослей, где помельче, а где и целые острова. Надо понимать, ночью их к берегу приносит, а ближе к вечеру прочь тянет, во всяком случае, вчера мы ничего такого не видели. Гниловатый йодистый запах. В гуще водной растительности, видимо, кишела мелкая живность – птеродактили, рамфоринхи пикировали вниз, что-то выхватывали, на лету запрокидывали головы, глотая. Интересно работали, не по одному, как птицы, а слаженно, звеньями. Вспомнилась атака полка пикировщиков – видел с воздуха, когда на прорыв в сорок первом всю авиацию одновременно кинули. Звено за звеном, с четкими интервалами… я бы так не смог, я тяжеловозы в тыл к врагу доставляю. А они порхают, сверху на эшелоне следующие заходят, отбомбившиеся не улетают, по кругу идут, оборону держат. Пара немецких истребителей в небе появилась – даже не сунулись, куда им против такого количества пулеметов. А внизу разрывы – бог войны резвится. Красиво. Как радовались тогда… а потом немцы опять в наступление перешли.

Интересно, у птеродактилей тоже звеньевые, комэски, комполка? Да и сами звенья постоянные или в каждом пике новые складываются? Не узнать. Ну, да на вопрос Галюченко ответ нашелся – зачем летучие сюда по утрам отправляются.

Немец сидел так же, как мы его оставили вечером. Я сам себе удивился – ведь даже руки ему связать не сообразили. А есть смысл связывать? Даже и смотреть на него с утречка было страшно – почти скелет, через тонкие впалые щеки каждый зуб посчитать можно, пальцы в суставах вдвое толще, чем между ними. Почему, интересно, он заболел здесь? Алексей будто услышал и задал тот же вопрос:

– Что за болезнь? Не заразимся?

Его слова подтолкнули мою соображалку.

– А что он ел здесь столько времени? На стену взобраться не мог, да и не знал, что там, с другой стороны, наверное. По пляжу улиток собирал? И сколько насобирал?

Штурман вернулся в кабину «юнкерса», высунулся, держа в руках «вальтер» с ушедшим назад затвором, бросил его куда-то внутрь машины, вылез обратно и усмехнулся:

– Все оружие пустое, наверняка расстрелял по птеродактилям. Даже пулеметы. Голод, – подвел черту штурман. – Галюченко в немецких экипажах не встречаются.

Немец чуть пошевелился – жив еще, Алексей вынул вяленого птеродактиля и поднес к его носу. Тот, видимо, понял, почувствовал, вцепился зубами в жесткое мясо, но откусить сил не хватило, разжал челюсти и отвалился назад.

– Что делать? – поднял глаза Алексей. – С голоду сдохнет, а у него, может быть, сведения.

Слетанный мы экипаж – мысли одинаковые, я тоже придумал для себя, что горло резать фашисту нельзя, наверняка секретные сведения рассказать может. Опять залез в фюзеляж «юнкерса» и вытащил замеченную еще во время ночевки железку, пригодную под котелок или кастрюлю. Алексей уже разжег костер из плавника. Суп вонял так, что сами мы про завтрак забыли полностью. Но фашисту пойдет, на то он и фашист. Когда варево остыло, штурман понемногу влил его в рот немцу. Тот глотал с трудом, но видно было – есть он готов что угодно, несмотря ни на вкус, ни на запах.

– Идти сможет? – с сомнением спросил Алексей. И сам же ответил: – Сможет, если под руки поддерживать, всего полсотни метров до стенки.

Я махнул рукой в сторону скалы и изложил все, что вспомнилось из немецкого, одним махом:

– Шнель!

Немец поднял глаза. Вряд ли он знал русский и тем более понял двусмысленность фразы Алексея, но во взгляде я уловил готовность ко всему. Готовность человека, который пережил собственную смерть и теперь равнодушно ждал воплощения того, что для него было уже в прошлом. В голове закрутился корявый каламбур – немец в прошлом переживает о прошлом.

– Взяли, – скомандовал я, и мы подсунули головы под вяло висевшие руки фашиста.

Глава 29

Возвращение в лагерь

Дотянуть немца пятьдесят шагов до нашего подъемника по пляжу оказалось делом нехитрым. Дошагали быстро. Немец висел, иногда перебирая ногами, почти всю дорогу до скалы несли его на себе. Но в какой-то момент он вышел из забытья и оглянулся. Черная высохшая рука вцепилась в плечо, глаза впились в «юнкерс», блестевший на солнце и видный издалека. Немец перевел взгляд на меня и прокаркал, еле ворочая языком:

– Wohin ziehst du mich? Wohin?[1]

– Не нравится ему пешком, автомобиль, поди, требует, – пропыхтел Алешка.

– Да и черт с ним. Интересуется, наверное, куда тащим.

Я покосился на фрица. Тот опять каркнул, но что-то короткое, будто выругался:

– Scheiße…[2]

Вскоре его голова повисла. Мне стало не по себе. Может, зря мы его в лагерь волокем? Тряпка-то тряпка, обессилел здорово, но фриц – он и есть фриц. Вон как вцепился. Опять же, а если бы я своих всех похоронил и просидел на этом жутком пляже, да так, что живым бы от закопанных не отличался… И меня фашист бы потащил? Я бы тоже, пожалуй, вцепился. Сколько он так просидел? По идее смог сколько-то продержаться, находил какую-то еду. Своих ведь зарыл, сил хватило.

Пленный выплюнул еще несколько немецких слов, отрывисто, бессвязно. Я их все разобрал, мог, наверное, и повторить, но не помнил, что они означают. Нет, два-три слова из его болтовни показались знакомыми. Wohin… du mich… Ты? Меня? Почему? Или куда? Скорее, куда. Не помню. Немецкий… если бы я его еще учил. На уроках тех было время списать математику или дописать по русскому. Хотя математику я любил, но и мяч попинать ведь нужно. Да и не хотелось мне фашиста понимать, зачем мне его понимать? Разве сведения какие он мог бы рассказать.

Добрались до веревки, остановились. Первым пошел я. Вторым поедет немец, а я его приму. Подниматься сегодня легко, с моря дул прохладный ветер, свистел в расщелинах. Слегка закручивало на стропе. Я понемногу отталкивался ногами от скалы, сам выбирал веревку, Алешка там, внизу, за мной присматривал. Дело шло медленно, спешка ни к чему. Под скалой еще прохлада радовала, пахло морем. Чем выше, тем сильнее припекало. Видно было далеко. Горизонт окрасился розовым, солнце наполовину сидело в пустынном море.

Следующим поднимали немца, он так и не открыл глаза. Лишь один раз, когда его здорово проволокло по скале, очнулся и отшатнулся, уставив перед собой руки. Шевельнулись губы – ругался, наверное, кто его знает.