Андрей Загородний – Вопль археоптерикса (страница 25)

Темно, угли костра в черноте красным пятном, будто подвешены в ночной темноте. Спать никак не тянуло. Мысли, приходящие после отбоя, бессонница стали уже делом обычным. Плохо это, и настроение себе поганить, и не высыпаться к утру. Солнце встало – работать надо, а не зевать и потягиваться. Мысли одни и те же – Ленинград, как там мои, эскадрилья, где нас похоронили давно, конечно. Хотя мы вроде бы и вне календаря – сколько здесь прошло, ко времени, там прошедшему, отношения не имело. Но все равно чувствовалось, что похоронили. Вернулось ли звено Шабанова, вылетали мы с ними той ночью почти одновременно. Испания вспоминалась, Хименес, не долго его и знал, а запало. Соня, с чего бы Соня? Но тоже…

Послышались шаги, рядом присел Алексей, я-то думал, дрыхнет давно.

– Чего не спишь?

– А ты? – спросил штурман, оно и понятно, что отвечать – не спится, и все, но он продолжил: – Мысли. Лезет в голову всякое.

– Вот и мне… – Я поелозил, плотнее вминаясь в корни дерева, вздохнул и вдруг выдал: – Ленинград, эскадрилья, Соня…

– Соня? – подозрительным тоном переспросил Алексей.

Зря я про нее сказал. Зачем? То, что было дома, – ерунда, дружеское, если получится – здорово, нет – ей же хуже без такого красавца, как я… или как Алексей… или даже мы оба. Сейчас все не так, сейчас кажется, с ней вышло бы иначе, по-настоящему, что ли. Так люди и влюбляются? Или это растерянность, минута слабости? А может, все проще и грубее? Чем меньше удобств, тем больше хочется домашнего уюта, чего уж от себя прятаться. Нет семьи – хочется семью, а появится семья – и вдруг мысли про не догулял, с другой было бы иначе. Вот и кажется, что Соня – та самая, единственная, на всю жизнь. Но ведь только кажется… или не кажется…

Алексей сидел рядом. Молчал, но ответа на свой вопрос уже не ждал, наверное. Да и вопрос был – так, в воздух, мысли вслух. Проболтался я, зря проболтался. Наверное, у него те же мысли – о семье, о тихой, демонстративно не интересующейся мужчинами девушке. О жизни после войны… Война… Тут я рывком встал.

– Спать пойду…

Каждый раз одно и то же. Кончится ли для нас эта самая война? Может, мы так и не узнаем никогда… так и будем думать, что там гибнут люди. Хоть узнать бы как-нибудь… Нельзя, об этом нельзя, нет ответов, просто нет ответов на эти вопросы… Соня. Я вдруг понял, что не могу вспомнить ее лицо. Только волосы светлые, пушистые, и все. Как-то слышал, что, если человек по-настоящему нравится, происходит странное – невозможно представить лицо. А если не нравится – то запросто. Я обернулся. Костер прогорел, а штурман все не уходил. Однако будто почувствовал мой взгляд и тоже встал.

– Ты прав, капитан, спать надо, ничего этим великим сидением не высидишь, – сказал он, потянувшись, однако голос был совсем не сонный, злой, что ли, голос. Тут штурман вдруг выдал: – А Соня крови боялась, представляешь? Один раз даже в обморок упала. Мы тогда отсыпались после вылета, я и не знал, что Коренко обгорел. Она его к отправке в госпиталь готовила, а я в это время с цветами пришел. Она рану открыла, а там до кости… Ну и поплыла, смотрю, осела… Мне на руки.

Точно зря проболтался про Соню, зачем он мне это сейчас говорит? А Алешка продолжал:

– Но в себя быстро пришла. Цветы мои выкинула и приказала освободить помещение. Вот так.

Штурман забрался раньше меня в «ланкастер». А я еще постоял. Типа на свежем воздухе, но разве этот липкий душный воздух можно назвать свежим… И рассмеялся. Отлегло, кажется. Сам себя испугался, так мне штурмана тряхнуть захотелось.

Глава 27

Поход за скальную стену

Наутро все изменилось – нога у Галюченко раздулась и посинела. Петр Иванович был тих и виновато вздыхал. Сложив вместе наши познания в медицине, решили, что растянута связка. Выбрали пару сучьев, прибинтовали так, чтобы сустав не двигался.

– Полегче, чай, ногу мою, не штурвал крутишь, капитан, – кряхтел шепотом Петр Иваныч, пот градом катился по вытянувшемуся от боли лицу, когда его конечность между сучьев укладывать стали. – Полегче, скильки ж говорить.

Что еще поделать можно? Холодный компресс здесь отменяется за полным отсутствием такового. Покой да вот эта шина, как мы величали наше сооружение из сучьев. Получалось, что проводник отправиться в разведку может разве ползком. Оно для кинохроники подошло бы – там разведчики всегда только по-пластунски и двигались. Но мы ведь не кинохронику снимаем, больше метров ста не проползешь, если, конечно, ты не потомственный пластун гвардии его величества, да и то, скорее всего, сказки – ходит разведка, долго, далеко и скучно топает ногами.

Получалось, что идти Алексею с Костей вдвоем, но не лежала у меня к этому душа, тревожно было. И третьим с ними не пойдешь. Проша за лагерем присмотрит, конечно, а вдруг немцы? Галюченко – какой из него боец, когда нога будто в гипсе. И лагерь в джунглях, заранее противника не увидишь, от пулемета, если в последний момент врага обнаружишь, толку мало. Плюнул я на устав, пойду с Алексеем.

– В разведку пойдем мы с Алексеем, – сказал я. – В лагере – Галюченко, Климов, Прохоров. Старший – Галюченко.

– Почему? – возмутился Костя. – Я сержант, а он ефрейтор.

Надо было, конечно, и оборвать, скомандовать, но как-то сжились мы уже. Плохо это, но пропало привычное ощущение субординации. Я ответил:

– Тебе сколько лет, Костя? Петр Иваныч старше? Старше. Вот и слушайся его.

Радист надулся, но и до него дошло уже. Понял, что до этого нашего странного доисторического приземления он сам бы такой вопрос не задал – мигом бы схлопотал наряд вне очереди.

Вышли позже, чем планировали, но, по словам Галюченко, до стены всего километра четыре. Идти по джунглям было даже приятно. Под ногами пружинило расползшимися корнями, стеблями лиан, насекомые в этот день казались особо ленивыми и, похоже, не успевали впиться в шкуру быстро шагающего человека. В кронах покрикивало что-то летающее, считавшееся у нас археоптериксами. Из-под ног пару раз метнулись врассыпную стайки ярко-зеленых ящериц, выполняющих, как объяснял Проша, работу наших современных мышей. Вовсе и не ящерицы они, смешно сказать, те же динозавры. Но не ложился образ гигантов на масляно-блестящих травянисто-зеленых зверушек, шмыгающих под ногами и – если замереть на пару минут – выбирающихся из листвы, норовя утащить что-нибудь съедобное. Однако замирать на этот раз времени у нас не было…

Расслабились, сидя у костра в безопасном, казалось бы, прошлом, а кто-то спокойно постреливает совсем рядом. И теперь возможная встреча с вооруженным этим «кем-то» обострила восприятие, заставила замечать каждую мелочь. Ветка хрустнула. Тень скользнула по обочине узкой тропы, чужая тень, не моя и Алешки. И рука тянется к пистолету. Шли молча, старались лишний шум не производить. К тому, кто с оружием, всегда лучше зайти с тылу. И навык хождения по лесу, где живут огромные, местами опасные твари, явно в этом деле на пользу. Ближе к цели стало труднее продираться сквозь заросли – подлесок стал выше.

К месту вышли сразу, можно было и не расспрашивать Петра Ивановича о дороге. Джунгли вдруг оказались отгорожены от моря стеной. В какой точке он отловил рамфоринха, установить, конечно, не удалось, но это и не имело значения.

Алексей медленно двинулся вдоль препятствия, ища глазами трещины и уступы. Взгляд его ощупывал стену, словно пробуя на прочность. Взрослый мужик, а появилась возможность поиграть в скалолаза – вот он, уже и лицо серьезное, и глаза сощурены. Наверное, воображает себя бывалым альпинистом. Только не был он альпинистом, иначе имелась бы запись в его личном деле, так что не меня обманывать – командир звена личные дела подчиненных знает наизусть… хоть и забывает про дни рождения ефрейторов, н-да.

Наконец очередная трещина получила добро. По мне, мы таких уже штук пять видели, но Алексею понравилась эта, в полуметре от земли. Штурман обвязался стропой вокруг пояса и взялся командовать:

– Следом не лезь, а то, если сорвусь, на тебя упаду, вместе свалимся.

Карабкались долго, не знаю, как уж там, надо мной, штурман себя чувствовал, а я только и старался, чтобы не упасть. Хотя под конец приспособился, быстрей пошло. Гребень скалы оказался зазубренным, перебираться через него было больно. Перевалился вслед за Алешкой, не зная, куда приземлюсь, а может, на веревке повисну, как мешок.

Осматриваюсь, тихо матерюсь. Все, что вижу вокруг, занято морем и небом, и ветер завывает. Рубаха надулась пузырем, ощутимо стало сдувать. Парусность такая, что только одно на уме – спуститься бы как-нибудь с этой Шипки. Штурман рядом тоже крутит головой. Лежим на каком-то карнизе. Гребень, торчащий со стороны джунглей, со стороны моря сразу переходит в карниз, плоский, тянущийся по всей длине и резко обрывающийся к пляжу и морю. Ширина местами метра три, наверное.

Действительно – стена, будто вдоль берега крепость стояла, блокировала пляж, защищала джунгли от нападения снизу. Хм… диплодоки, таскающие огромные камни, тираннозавры и стегозавры, мешающие раствор, готовящиеся обороняться от плезиозавров, ихтиозавров и кого там еще, в море живущего. Война циклопов. Но стена цельная, природная, а не сложенная каменщиками, и динозавры поглупее какого-нибудь аллигатора будут. Вспомнилось почему-то: «Мой милый, хороший, пришли мне галоши, и мне, и жене, и Тотоше». Тотоша. Точно. Дай рамфоринху галошу – наверняка будет грызть, дурень, и радоваться.