Андрей Ворох – Этажерка. Альманах мастерской рассказа. Выпуск 2 (страница 9)
На первом развороте фотографии дедушкиных родителей, его брата и сестры. Скупые сведения о них. На втором – семья бабушки. Я помню и прадеда Александра Сергеевича, и его жену, Варвару Григорьевну. Мне повезло родиться, когда все были молодыми. Чем дальше, тем гуще фотографий на страницах. И вот уже появляемся мы, внуки. В разное время, в разных событиях. В конце Семейной книги – вырезки из газет о членах семьи. Их так много, что книга распухла, лопнул переплет. Дед перевязывает ее крест на крест лентой. Эта книга – лучшая память о деде. Но она переходит к моему папе, это не обсуждается. Как и все дедовы документы и награды. Папа ведет наш семейный архив.
Даша тоже перебирает бумаги. «Можно, я возьму это?» Стопка папок на завязочках. Надписи – Молотов, Сталин, Бухарин, Троцкий… Внутри вырезки из газет и журналов.
«Даша, зачем хоть это тебе?» Смотрят недоуменно. Странные фантазии в двенадцать лет.
«А еще вот эту бабушкину тетрадь. Бабушка Лена, это Вы песни записывали?»
«Да ты и песен-то таких поди не слышала…»
«Мне надо. И еще возьму книгу Каверина „Два капитана“. Я читала ее недавно. „Бороться и искать, найти и не сдаваться“. Здорово, что деду Ивану она тоже нравилась. Книга старая, сколько ж деду тогда лет было? И подпись дедушкина есть. Мне она нужна. На память».
Мы с сестрой в замешательстве. Нельзя обижать бабушку.
Сложно это. Взять что-нибудь на память из дома, который перестает быть. Уходит в никуда. Как будто кончается эпоха.
Как же хорошо было нам всем здесь, в этой небольшой квартире на Дзержинского! Дом как будто находится на перекрестке всех наших дорог. Его видно, когда едешь мимо. И остановка рядом. Пересечение двух проспектов: Ленинградского и Дзержинского. Каждый день после работы все заходили их проведать. На секундочку. Спросить о здоровье и рассказать свои новости. Заодно узнать о других наших семьях.
«Вадим, гриб только что слила, тебе налить? Любишь ведь».
«Борис, семечек сегодня мать нажарила, теплые еще, давай в карман насыплю пригоршню».
«Юра, „Роман-газету“ я прочитал, забирай».
А какие у нас были застолья на праздник… Понятно, когда жили еще на Свободе, там был простор, места было вдоволь. Но и здесь как-то все умещались. Раздвигали складной стол в комнате, приносили кухонный. Стулья, много табуреток с балкона.
А помните, как мы отмечали золотую свадьбу бабушки и деда?
Июль. Дни рождения у них тоже были в июле. Собираются все. Приезжает семья дяди Володи из Эстонии. Тесно, но никто об этом не думает, главное – мы все вместе.
Стенгазета, ее делали дедовы дети. Писали тексты, подбирали фотографии. Оформлял папа. Переписывал шуточные поздравления тушью на большом листе ватмана красивым почерком. Вдруг – шлеп – с конца пера срывается капелька. «Ох…» – вырывается у меня. «Отойди», – одними губами говорит мама. Через четверть часа на месте кляксы красуется замысловатый вензель. Папа улыбается – «никогда не сдавайся раньше времени». Памятная медаль. Большая ромашка с разноцветными лепестками. От каждого внука свой лепесток с поздравлениями и добрыми словами.
Простое угощение. Кстати, самая вкусная картошка с тушенкой была у бабушки. И печенье, которое она выдавливала через мясорубку. Салаты приносили каждый из дома. Старались придумать новенькое, чтобы удивить остальных. Баллоны с соленьями. Компоты. В последний момент дед критически оглядывал стол. У него все должно быть под контролем. «Вроде ничего получилось».
Тосты и разговоры. Смех. Детей из-за стола никогда не прогоняли. Не было ничего, что надо было скрывать от детских ушей.
«Петь будем? Я песенник принес. С чего начнем?»
«Работа наша такая, забота наша простая…» – запевает густым басом дядя Боря.
«А давайте папину!»
«Ты, моряк, красивый сам собою. Тебе от роду двадцать лет…»
«Ты не плачь, не плачь, моя Маруся», – дед наклоняется к бабушке и обнимает ее за плечи. Бабушка шутливо его отталкивает. «Это потому, что она Аленушка», – подмигивает он мне тихонько.
«Дедушка, ты моряком на войне был?» – громко с другого конца стола спрашивает Антошка.
Все затихают. О войне дед говорить не любит.
«В морской пехоте».
«Расскажи про войну».
Дед молчит. Водит пальцами по скатерти. Вроде как собирает невидимые крошки.
«Дедушка! Пожалуйста…» – канючат внуки.
«Да неинтересно это. Вот случай был… Однажды, еще под Старой Руссой, меняли мы дислокацию. Рота остановилась на привал, а я решил обсмотреться. Выполз из рощицы на опушку. И только стал голову поднимать – вжик – пуля сорвала с моей головы пилотку. Я сразу упал и ползком, ползком к своим. В бой пришлось нам тогда вступить».
«Папа, а ведь ты участвовал в рукопашных? Страшно было?»
«Страшно. Очень. Это уже под Моздоком. И не раз. Запомнился бой на кукурузном поле. Идем стеной друг на друга. Все орут нечеловеческими голосами. И с нашей, и с их стороны. Глаза немца прямо передо мной. Круглые, белые от ненависти и страха. Близко, руку протянуть. Я зажмурился.
Стал колоть прямо перед собой. Ничего не соображал. Ни о чем не думал. Страшно. Давайте выпьем за мир. Не дай бог чтобы…» «Бабушкину теперь».
«…одна возлюбленная пара всю ночь гуляла до утра».
Бабушка не поет, сидит пригорюнившись. Всегда так эту песню слушает.
Дед тоже не поет. Оперся головой на руку. Смахивает что-то со щеки мизинцем. «Ничегоничего, Лида. Тополь цветет. Пух в глаза лезет. Ничего».
Напевшись вволю, идем на улицу, гулять. Ходим по дорожке вдоль проспекта. Нас толпа.
Наши мужчины выделяются. Высокие, как на подбор. Все в деда.
«Фотографироваться вставайте!» – командует дядя Володя. «Сначала родители с детьми. Теперь со снохами и зятем. Сейчас все вместе. Вставайте-вставайте, куда разбрелись. Ой, а с внуками-то забыли! Обязательно надо дедушку с бабушкой со всеми внуками сфотографировать. У меня пленка кончилась. Вадим, есть еще кадры у тебя? Давай еще раз папу с мамой вдвоем».
И вновь домой – пить чай с бабушкиными пирогами, с вареньем и конфетами, с любимым дедушкиным большим пряником. Надо еще перемыть всю посуду и расставить ее по местам. У раковины орудует тетя Ира. Мужчины протирают все насухо полотенцами. Мальчишки носят тарелки, салатники и чашки в комнату. Мы с сестрой убираем все на нижние полки серванта. До следующего праздника.
«Мама, я скатерти забираю в стирку. И полотенца. А уж пол зайду завтра вымою. Не трогайте до меня», – говорит тетя Оля.
Как же хорошо было нам здесь всем вместе! Как хорошо…
Выхожу на балкон. Он большой, тянется по длине комнаты и кухни. С одного торца – шкаф. Он набит газетами, коробками с чем-то бумажным. Старые письма, открытки, книги, пухлые альбомы для рисования с надписями – «Это интересно. Почитай».
В папках вырезки деда из газет, отрывных календарей. Каждый день в любую погоду он с утра выходил из дома к газетному киоску на остановке. Там его уже ждал сверток газет. «Иван Иванович, гололед нынче. Уж не ходили бы. Вечером все равно сын Ваш заглянет. А то и я бы забежала. Вы в этом доме живете?» Дед крякает: «Что я, старик? Пойду читать. Чем сегодня страна живет». Улыбается, кивает. Дома прочитывает все, читает бабушке вслух. «А вот это, Елена Александровна, любопытно. Как считаешь? Надо вырезать. Клей дай мне. Ого, про Бухарина статья на весь разворот. Где-то папка у меня лежит, все о нем собрано».
Заношу альбомы в комнату. Их сразу же разбирают. Вдруг мой взгляд цепляется за старую морскую раковину на подоконнике балкона. По большим застольям мужчины выходили на балкон покурить. Стряхивали в нее пепел, бросали окурки. Ракушка вся грязная. В пепле и пыли. Шипы-пальцы отбиты. Но она такая огромная! И тяжелая. Можно удержать только двумя руками. Внутри шумит море. Как тогда…
Дед как инвалид войны каждое лето ездил в санаторий на юг. Поехал и в этот раз. Опять в Феодосию. Феодосию часто вспоминал папа. Он совсем не помнил свои детские годы, они пришлись на войну. Первые его воспоминания как раз связаны с Феодосией, дед преподавал там после войны в школе морских летчиков.
Дед приехал из санатория загорелый, посвежевший. Высокий, поджарый, в расстегнутой рубашке, под которой виден его туго зашнурованный бандаж, он распаковывал чемодан. На войне, в бою под Моздоком, получил тяжелое ранение. Мина разорвалась совсем рядом, осыпала деда осколками. Самый большой разворотил живот. В госпитале осколок достали, дед остался жить. Но время от времени ложился потом в больницу, а вернувшись, разворачивал носовой платок, поддевал ногтем тонюсенький кусочек металла – от той самой мины. Без бандажа дед не мог встать с кровати. А какой он был сильный! Легко подкидывал меня под самый потолок! И Волгу переплывал туда и обратно.
Я кручусь вокруг чемодана, заглядываю в него. Вот засушенные листья с неведомых деревьев. Они пахнут незнакомо и приятно. Вот горсть гладких камушков – если их лизнуть, на языке будет горькая соль. Дед поправляет на носу очки в тонкой оправе, азартно рассказывает. Округляет глаза, помогает себе жестами и интонацией.
«А однажды я заплыл далеко от берега и нырнул. Чувствую, воздуха не хватает. Не достать до дна. Вынырнул, отдышался. Набрался сил и нырнул поглубже. Оттолкнулся ногой от дна, и почувствовал под ступней что-то острое. Необычное. Я опять собрал все свои силы и нырнул в то же место. И зацепил рукой большое и гладкое, с шипами. Вынырнул – надо же! Какая красота попалась!»