Андрей Ворох – Этажерка. Альманах мастерской рассказа. Выпуск 2 (страница 10)
Дед держит раковину. Она едва помещается в его ладонях. Розовая. Нежная. С огромными шипами по краю.
«Погоди-ка. Давай к окну подойдем, на солнце. Видишь, как переливается? Перламутр. Чего только нет на свете! А давай я тебе ее к уху поднесу. Слышишь шум? Как будто набежит и отхлынет? Это звук моря. Морской прибой. Раковина лежит на дне моря и запоминает его шум. Чтобы потом дать послушать всем вокруг. Ну да, навроде пластинки».
Раковину поставили на середину круглого стола, туда, где раньше стояла ваза. Можно было встать на цыпочки и разглядывать ее. Качнуть, чтобы она оперлась на другие свои ноги. И вновь рассматривать. Несколько раз за скатерть цеплялись, раковина падала на пол… Я возьму себе на память эту раковину. Никто ведь не возражает?
На стадионе
На развернутой газете лежат большие ломти черного хлеба, мокрая редиска, разрезанный репчатый лук. Перочинным ножичком дядя Боря режет на аккуратные куски селедку, рядом стоит баллон с чем-то темным. «Не квас!» – предупреждают меня. Рядом граненый стакан.
«Маринке взяли чего-нибудь?»
«Конечно! Яблоко. Бегал мыть на колонку, в Кучерском».
Огромное яблоко не умещается у меня в руках, выскальзывает и прыгает под скамейками вниз.
«Чье?»
«Да вон девчонка наверху».
Десятки рук передают яблоко. Оно все в пыли. Дядя Володя вытирает его о штаны и протягивает мне. Зубы оставляют на боку яблока две бороздки.
Мы пришли на стадион, скоро начнется футбольный матч. Стадион вроде бы и не совсем рядом с нашим домом, но во время матчей шум от него долетает до нас. Очень хотелось побывать здесь. Сегодня собрались дядя Боря и дядя Володя со своими друзьями, переглянулись на мою просьбу, кивнули головами. Бабушка сомневалась.
«Да что Вы боитесь, Елена Александровна. Мальчишки уже взрослые. Боря работает, Вова – студент. Присмотрят!»
«Марина, ты адрес помнишь?» Взрослые считают, что это самое важное, что нужно знать для жизни.
«Улица Свободы, дом 93, квартира 10!» – выпаливаю я.
«Ладно, иди».
Стадион полон. Заняты все скамейки. У многих расстелены газеты, лежит хлеб, лук, картошка. Бутылки стоят под скамейками. С них зубами срывают крышку, «бескозырку».
Дядя Володя показывает рукой: «Ворота „Шинника“ справа. Сегодня наш „Шинник“ играет! Ты следи за воротами противника, вон они, видишь? Когда мяч в тех воротах, значит, наша победа».
Мужчины ведут себя странно. Вскакивают с мест, размахивают руками. Обнимаются, стучат друг друга по спинам. Кричат непонятное: «Судью на мыло!», «Мазила!» Яблоко, оказывается, очень вкусно заедать селедкой. И с черным хлебом яблоко тоже вкусно. «О…У…Гол… Ура!» – гудит стадион.
«Марина, ты что не кричишь? Ты разве не за „Шинник“ болеешь?» Я? Болею? А я думала, мы сюда поесть пришли… Ложусь на скамейку наверху. Смотрю на высокое голубое небо, на редкие облака. Они как клочки кудели, которую прядет бабушка Сима. Получается тонкая ниточка… Мне здесь нравится. Все ведут себя как им хочется. В следующий раз надо привести на стадион маму и папу. Дядька с седыми усами вкладывает мне в ладонь бублик: «Скучно тебе?» Он него пахнет неприятно и резко. Он отводит глаза и улыбается: «Прости, выпил чуток. Только здесь себе и позволяю. У меня дома внучка как ты». Глаза закрываются сами собой. Так хорошо мне, так хорошо…
«Здорово! Опять выиграли! Марина, спишь, что ли? Вставай, домой пора».
В возбужденной и радостной толпе мы выходим на улицу. Ноги слегка заплетаются.
«Давай, понесу тебя», – предлагает Леха из соседнего дома.
«Ого, тяжелая». Я пытаюсь вырваться. Держат меня неудобно, как тряпичную куклу.
«Да погоди ты. Не егози. Неизвестно, будут ли тебя по жизни на руках носить. Когда вырастешь, замуж за меня пойдешь?» Смотрю на парня, как хоть звать-то его? Думаю: когда я вырасту, он будет уже стариком. Зачем мне это? Перекидывают меня с одних рук на другие. Только б не уронили.
На углу нашего дома встречаем деда. Он возвращается с работы. Строго окидывает всех взглядом: «На футболе были? Пиво пили?» Дядя Володя делает страшные глаза. Вчера вечером дед случайно задел его портфель, и там загремели пустые бутылки. Ох и ругался же дед… Тихим голосом он долго говорил об ответственности, о студенчестве, о долге медика. Все в доме притихли и ходили на цыпочках.
«Марина, – обращается дед ко мне, – они пили?» «Да».
Смотрю на дядю Володю. Он втянул голову в плечи и стал еще ниже. Будет знать, как обзывать меня Балаклавой.
«Пили. Квас из баллона»
«Еще и ребенка обманывать учите». Дед поворачивает к подъезду. Все оживились, стучат меня по плечам и спине.
«Пойдешь еще с нами на футбол?»
«Пойду. Только селедки побольше в следующий раз возьмите».
Браун Олеся
(Германия)
Преподаватель английского. Родилась в Туле, где в 1998 году окончила педуниверситет имени Льва Толстого. Позже переехала в Москву. Сейчас живу в Лейпциге с мужем и собакой. Начинала писать с саркастических заметок о немцах и Германии – и вот доросла до большей формы. В «Этажерке» занимаюсь третий год.
Сапог
Марина Ивановна, как обычно, задержалась на работе. И хотя уже стемнело, домой она решила пойти через парк. Вышла из института, миновала кованые въездные ворота, пересекла проспект, свернула на парковую аллею, по бокам которой росли старые липы. Уже зажгли фонари, но их тусклый свет терялся среди золотистых шапок листвы на макушках деревьев. С нижних больших веток листья облетели, ветер разметал их по земле, они липли к бордюрам, темнели и жухли от сырости.
Марина Ивановна шла не спеша, загребала листву носками резиновых сапог, подкидывала ее в воздух. Вдруг сапог не удержался, соскочил с ноги, улетел вверх и упал, как показалось Марине Ивановне, в высокую кучу из листьев. Куча жадно поглотила сапог и спрятала в глубине. Марина Ивановна рассмеялась. Представила вытянутые лица коллег, если бы они увидели ее, доцента, кандидата наук, посреди парка и без сапога, как какую-то девчонку. Всплыло лицо мамы, тонкие губы неодобрительно поджаты, на нее не смотрит. – Почему ты шляешься, Марина, одна по парку в такой час, как какая-нибудь… Тут мама бы обязательно запнулась.
Как какая-нибудь шаболда? Марина Ивановна произнесла последнее слово нараспев, растягивая гласные. Она запрыгала на одной ноге к куче, но не устояла, закачалась и опустила ногу в тонком носке на землю. Носок тут же промок.
– Вот черт, – выругалась она, но как-то без злости, без раздражения. Марине Ивановне отчего-то стало весело.
Она наклонилась к куче, пошуровала в ней рукой. Холодные листья облепили ладонь, но сапога там не было.
Почувствовав неожиданный азарт, она уже двумя ладонями размела листву по дорожке.
– Давай-ка, братец, вылезай, – приговаривала она. Добралась до самого дна, но сапога так и не нашла.
– Черт, черт, черт! – снова выругалась она и заковыляла к скамейке. Уселась, сняла мокрый носок, стала растирать холодные пальцы.
Марине Ивановне захотелось выпить. Она вспомнила, как однажды в Риме ходила в Ватикан. И хотя стоял март, погода выдалась на редкость мерзкая, было серо, промозгло от дождя. Она решилась на экскурсию, не торчать же одной в отеле. В Ватикане везде были очереди. Отстояв по полчаса в каждой и отморозив ноги в легких замшевых сапожках, она добежала до ближайшего магазина, где купила маленькую бутылочку граппы. Она ее тогда спасла от неминуемой простуды. И больше без нее не выходила из отеля. Вот и сейчас ей бы не помешала одна маленькая бутылочка.
Пусть и не граппы. Она машинально опустила руку в карман – ну а вдруг? Но там было пусто.
В другом кармане завибрировал телефон. Марина Ивановна знала, кто это. На экране высветилось – «Маман». Марина сбросила звонок. Внизу горела красным цифра 16. Шестнадцать неотвеченных! И одно сообщение. Можно было не открывать, она знала, что в нем. «Марина, позвони мне немедленно!» И три восклицательных знака. Мама не опускалась до оскорблений в переписке – все ее раздражение передавала пунктуация. Три знака означали, что она уже приняла сердечные капли и буквально набирает скорую, держась за сердце.
Подразумевалось, что слова были не нужны и что Марина как по-настоящему любящая дочь и так должна была все понимать – и материнские переживания, и ее одиночество, особенно сейчас, после смерти отца, когда Марина почти не заходила к ней, звонила редко, в общем вела себя, как законченная эгоистка, хотя тут просилось другое слово, покрепче, но мама никогда бы не позволила себе такого по отношению к Марине. Все-таки она ее дочь! Восклицательный знак. Марина Ивановна вздохнула. Хотелось курить. Она с тоской посмотрела в сторону проспекта. Там наверняка еще работали ночные ларьки, где можно было раздобыть если не бутылочку граппы, то уж мерзавчик водки точно. И сигарет. Таких тонких дамских сигарет. С ментолом. Марина Ивановна видела похожие у коллеги, сама она никогда не курила, но отчего-то сейчас, сидя в ночи на холодной лавочке, единственное, чего ей хотелось, это медленно затянуться сигаретой. Пальцы на ноге подмерзали. Она снова достала телефон. Пробежалась по списку пропущенных. Хм. Один от Константина Палыча. Ему какого лешего надо? Константин Палыч заведовал в их институте кафедрой английской филологии. Единственный мужчина на весь факультет.
Во времена застоя такого бы назвали импозантным мужчиной. И хотя с тех пор прошло больше тридцати лет, Константин Палыч как будто бы застрял в прошлом веке. Марине Ивановне казалось, что он все годы пролежал в сундуке, обложенный таблетками от моли для лучшей сохранности, и сейчас за какой-то надобностью его просто оттуда достали, отряхнули и явили людям. Он по-прежнему носил костюм-тройку по моде тех лет, а в кармашек пиджака складывал носовой платок. Отглаженный и выстиранный. Осенью ходил в длинном плаще. Зимой – в дубленке и ондатровой шапке. Ездил на старом «жигуленке». Появился он у них в институте, когда маман провожали на пенсию. Прислали по назначению из Москвы. На его место метили многие с кафедры, но, как Марина узнала позже, это маман расстаралась.