Андрей Ворох – Этажерка. Альманах мастерской рассказа. Выпуск 2 (страница 8)
Когда мама позвонила в два и сказала, что выезжает, я уже была как изваяние. С теткой совсем расхотелось быть хорошей. В голове крутился непонятный мужик. Какой он? Прошел крадучись или уверенно ступая по камням под окном спальни? Заглянул в окно, увидел нас спящих, особенно меня ближе к окну рассмотрел? И зачем тетка смотрела в окно не мигая? Я бы ни за что так не смогла! Накрылась бы с головой и притворилась, что меня нет.
Мама приехала уставшая. Глаза темно ввалились и рот будто обведен темным карандашом, но сказала, что операция прошла хорошо. Мама сказала, что чуть не проспала остановку, нет, заходить не будет:
– Там обратная электричка через тридцать минут, пошли, Танюша.
Калитка вдруг тихо отворилась, вошел он: кепка, синий льняной пиджак, вытянутое лицо с крупным носом. Тетя Ира всплеснула руками, по-девичьи смутилась:
– Георгий Соломонович! Марина, познакомься, – тетка протянула руку к маме, будто Георгий Соломонович стоял на ее ладони и мама его должна была рассмотреть получше. – Это наш сосед, ты помнишь, я про него тебе говорила?
Мама сдержанно кивнула.
– Добрый день! – тот скользнул по маме влажным блестящим взглядом, голос у него был густой, протянул руку: – Наслышан-наслышан о вас! Как поживаете?
Мама быстро отняла руку:
– Все хорошо, спасибо. Правда, мы уже уходим, – меня вдруг напугало, что Георгий Соломонович может нас задержать и электричка уедет. Я дернула маму за руку: – Пошли.
– Уходите? – Георгий Соломонович снял кепку, потер лысину, положил кепку на место. – Очень жаль, очень жаль… – и он на маму как-то посмотрел… С ног до головы пожирающе.
Мама отвернулась к тете:
– Спасибо за все!
Тетя Ира вдруг закокетничала, разрумянилась, поправила платок на плечах, прядь у лба:
– Ой ну что ты, Марин! Одно удовольствие было, одно удовольствие. Танечка только очень грустила, но вы приезжайте еще!
«Ни за что!» – ответила я про себя.
Мы шли к калитке, поэтому сосед отступил вглубь дикого винограда, чтобы нас пропустить, и взгляд у него был тихий и темный. И в этот самый миг, когда на долю секунды наши глаза встретились и его взгляд стал еще маслянее, он точно в трафарет попал в образ того страшного, что проходил мимо дачного окна, пока я спала.
– Какой неприятный! – мы шли по тропе, мама несла цветы и сумку.
– Угу! – согласилась я, прижимаясь к маминой руке, до слез пахнущей так вкусно. Не отпуская руки, точно оберег, с которым я смелее, обернулась на дачу тети Иры. Георгий Соломонович стоял у калитки и, глядя нам вслед, шарил в кармане брюк, будто искал ключи. А дом утопал в диком винограде, как пойманный пленник, которому уже не выбраться.
Архипова Марина
(Ярославль)
Родилась в Тутаеве. В 1979 году окончила экономический факультет ЯрГУ имени П. Г. Демидова.
Пишу о семье, родных людях. Вспоминаю старый Ярославль – город детства и юности.
Желуди
Вдоль дороги растут старые березы и клены. Улица сплошь устлана сухими желтыми листьями. Ветер гоняет их из стороны в сторону, собирает в огромные шуршащие кучи и вновь разметывает. Внизу улица Чайковского. Директор перед началом урока поставила мне пластинку на проигрыватель – «Времена года». Надо же, как удивительно – и улица Чайковского, и музыка его… Листья танцуют, кружатся и порхают, то ускоряя свое падение, то замедляя.
Я лежу поперек подоконника, болтаю ногами. Разглядываю редкие машины. Сверху, под крышей, воет незлобно ветер. Окно маленькое, глубокое, на подоконнике можно даже спать. Тишина. Идет урок. Мне надо сидеть тихо. По трем скрипучим ступенькам поднимаюсь в кабинет директора. Зовут директора странно и сказочно – Августа Моисеевна. Седые волосы убраны в красивую прическу, очки с толстыми стеклами. «Вы были у окулиста? Астигматизм? Как у меня… Не переживай, детка, к этой штуке можно приноровиться и прекрасно жить».
Возле двери кабинета стоит старая корзина. В ней постелена теплая директорская кофта и лежит Муська с котятами. Она добрая, всегда с удовольствием бегала за бумажкой на ниточке. Протягиваю палец к котенку. Он самый разноцветный из трех. Крохотный, с ладонь директора. Сладко зевает и потягивается. Муська поворачивает ко мне голову и шипит. Да ну тебя, не нужны мне твои котята!
Кубарем скатываюсь со ступеней. Где мама? Классы внизу, на втором этаже. Эта лестница тоже скрипит в тишине, как ни старайся. Приоткрываю тихонько дверь. Возле доски стоят Нонна Ивановна и незнакомая женщина. Они вместе пишут и переговариваются. За следующей дверью – мама. Скорей закрыть, чтобы не заметила! В третьем классе урок ведет директор. Она стала выше и красивей, чем была в своем кабинете, и говорит, как артистка. Доска далеко от двери, поэтому можно не волноваться.
За последней партой сидит седой мужчина. У него даже усы седые. И очень смешно окрашены желтым прямо над верхней губой. Он манит меня пальцем. В класс заходить нельзя. Но ведь зовут же? Опускаюсь на четвереньки и ползу к нему. «Ты чья?» – спрашивает он шепотом. «Лидии Дмитриевны», – шепчу в ответ. Он подхватывает меня на руки и выходит из класса. В коридоре висят пальто. Он роется в кармане, достает огромную конфету и пачку папирос «Беломор». Такие курит безногий фронтовик из соседнего дома. Конфета так хороша, что я смущаюсь. Не праздник же сегодня… «Красивая у тебя мама. Объясняет хорошо. Все понимаю. А ты учись вовремя. Не дело на старости лет по школам шастать». Вздыхает и идет к выходу. Звенит звонок. Я бегом поднимаюсь по лестнице на этаж, с которого мне нельзя уходить.
Следующего урока у мамы нет, «окно». Мы спускаемся по скрипучей лестнице с третьего этажа, огибаем дом. «Остановись. Посмотри, в каком необычном здании я работаю. Это кирха. Ее немцы построили». Здание странное. С высокими окнами. Их два ряда. Нижние – высокие, как в сказочном дворце, сверху обычные. «А этажей три. Пол второго этажа разделяет окно надвое», – грустно говорит мама. Через дорогу начинается детский парк. Редкие прохожие.
Дорожки, скамейки. Мама садится на ближайшую и открывает свои записи. «Иди, собирай желуди, не мешай».
Деревья старые, с черными стволами. Ветви раскиданы широко в стороны. Желтые листья повсюду, и внизу, и вверху. Загребаю листья ногами, ощущаю их запах. Запах осени. Роюсь в листьях. «Ты чего?» Как тень возле меня возникает мальчишка. «В кленовых листьях желуди ищещь? Смотри сюда, дуб вот. Листья, видишь, как от кленовых отличаются? И ствол другой. Вот здесь ищи. Малявка. Да не лежи ты на куче. Не слышишь?» Я прислушиваюсь. Вокруг меня все шуршит. Листья с легким шелестом летят сверху. Шурх – ложатся на меня и рядом. «Мыши в куче. Да не подпрыгивай ты! Больно ты им нужна.
Они тоже желуди собирают на зиму. Ты сколько нашла? Три? Подставляй карман, насыплю. У меня много». Шмыгает носом и насыпает мне полные карманы желудей. «А ты знаешь, какие у клена семена? Смотри, как они кружатся, если их кверху подкинуть. Как пропеллеры. На самолетах которые. Ничего не знаешь. Беги, зовут тебя».
Мама встала со скамейки. Показывает мне рукой вдаль. В конце аллеи идет бабушка. У нее кончилась смена на фабрике «Североход», и мы вместе пойдем домой. Маме надо возвращаться на работу. Люблю ходить с бабушкой! Сейчас выйдем на Свободу. Будем разглядывать дома, разговаривать. Покажу ей желуди. Бабушка покупает мне мороженое. «Не кусай, лижи. А то опять, не приведи Господи, горло заболит». Белое мороженое подтаивает, стекает капельками по бокам. Слизываю их, жмурюсь от журчащей во мне радости.
«Привет, малявка!» – нас обгоняет мой давешний знакомый. Одна рука у него в кармане, пальтишко застегнуто криво на пуговицы, так, что одна пола длинней другой. Кепка со сломанным козырьком. Рваный старый портфель. Мальчишка шмыгает носом и вытирает его рукавом. «Хочешь мороженого?» – на глазах изумленной бабушки протягиваю ему стаканчик. «Мой приятель, – поясняю ошеломленной бабушке. – Желуди с ним вместе сейчас собирали».
Морская раковина
Привычно ополаскиваю морскую раковину с полочки в ванной. Тяжелая. Не такая красивая, как остальные, но точно самая большая из всех. И самая старая. Внутри нее по-прежнему шумит море.
Умер дед. Бабушка собиралась переезжать жить к тете Свете, своей дочке, в Черкасово. Они последний год вдвоем с дедом и жили-то у нее. Ярославская квартира стояла пустая. А здесь уж все, надо решать окончательно. Приходили один за одним. Вся семья. Бабушка говорила каждому: «Возьми себе что-нибудь на память». Зачем? Мы и так будем помнить их всегда. Стержень, который скреплял нас вместе все годы. Бабушка переживала: «Не на помойку же все… возьмите. На память. Давайте сделаем так. Каждый возьмет свои подарки. То, что подарил нам когда-то. А дальше посмотрим».
Я листала дедову Семейную книгу. Фотографии, записи, вырезки из газет. Огромная, в развернутом виде с трудом помещается на кухонном столе. Дед постоянно что-то в ней дополнял, переделывал, подклеивал.
«Смотри, еще одну страницу сегодня оформил. Про всех наших фронтовиков. Вот Гена Пупов, погоди, кто он тебе? Двоюродный дядя, получается. Фотография Зои Морозовой нужна, фронтовая. Посмотри дома. Ничего вроде получилось?» Дед пытливо смотрит из-под толстых стекол очков. Заскорузлые пальцы гладят листы, переворачивают их.