Андрей Ворох – Этажерка. Альманах мастерской рассказа. Выпуск 2 (страница 6)

Дальняя тетя была вдовой, но ходила не в черном. «До посинения» любила свою дачу – жила там «безвылазно». Она хорошо относилась к маме. Несколько лет назад мама помогла ее зятю в чем-то по медицинской части, и после этого он стал «почти здоров».

Тетя Ирина, так ее зовут, встретила на станции. Я сразу узнала ее по рыжим волосам. Теперь она стриглась коротко, а раньше носила длинные волосы, завязывая их в умопомрачительно высокую дульку. В нашей маленькой квартире, расхаживая с дулькой и на каблуках, тетя Ира доставала до потолка.

Она стояла на перроне, широко расставив ноги и щурясь, всматривалась сверху вниз в волну, сошедшую с электрички только что. Толпа обтекала ее, как ручей – большое дерево. Увидев нас, она вскинула руку:

– Таня, Марина! Я здесь! – и заулыбалась так, что я подумала: «Все будет еще хуже, чем я представляла».

– Ну, наконец-то доехали! – она быстро подошла, ловко оттеснив с дороги сухонького старичка, я испугалась, что он упадет и разобьется, точно глиняный.

Тетя взяла у мамы сумку:

– Давай, Марин, помогу, – мама не успела ничего ответить, а та уже несла сумку как свою. Я сжала лямки рюкзака, но тетка мой рюкзак не тронула и даже не глянула на меня, а сразу заговорила с мамой. Она повела нас по тропе с высокой травой вдоль унылой рощи. Мы шли за ней с пустыми руками, как маленькие.

Меня тревожило, что мы уменьшились: «Все здесь будет по «тети-Ириному», – с досадой думала я. Хотелось домой, туда, где мы с мамой своих обычных размеров.

– Марин, ты слышишь, как пахнет? – тетя остановилась, прикрыла глаза, шумно втянула воздух. Она закинула голову вверх, там мельтешила листва и качались верхушки деревьев. Мы тоже из вежливости встали, мама глянула на меня коротко и хитро, я потупилась, сдерживая смешок. Глядя на тетю снизу вверх, я подумала, какой она великан, и мне стало нас с мамой жалко. Как легко и глупо мы попались!

Она мне никогда не нравилась. Она вся была ненастоящая и предлагала запахи «слышать». Поддельно смеялась, говорила странным голосом, в некоторые моменты переходя на визг – это совсем не шло ее огромности. Смеясь, она визжала и хрюкала: «хви! хви! хви!» и потом еще долго вся шла волнами от груди к животу, успокаиваясь. Она постоянно говорила про свое, про дочку и зятя, хвалилась ими: «Моя Женя-то, моя Женя-се, а наш Денисочка», маму не слушала, и называла ее по имени Марин, без моей любимой последней «а» «ма-мА Ма-ри-нА»: «Ты, Марин, не поверишь, – говорила маме тетя. – Марин, и знаешь, что он выдумал?» И через слово вставляла «грит»: «Он мне грит, ты баклажанов семена где взяла, я ему грю, так это ж наш Денисочка привез, он грит, даже не знает, где взял, но семена, Марин, отличные! Хви-хви-хви». Кажется, мама тоже жалела, что поехала, лицо у нее было не очень, она кивала и отвечала тете машинально (угу, угу, да) а сама смотрела так, будто думала о другом. Ну вот, честно лучше бы в парк!

Еще до дачи не дошли, а она уже про огород все рассказала и про соседей своих дачных. Что-то у нее там с соседом через два участка было. Она про него все намеками говорила, подмигивая маме, кивая на меня, мол, эта заснет, я тебе все, Марин, расскажу. Их дачный массив за зиму обворовали. Где-то окно разбили, где-то дверь. Но дом тети не тронули, и она все гадала: то ли счастливый случай, то ли умысел какой, то ли «Толя с небес оберегает» – тетя посмотрела на небо, снова встала. И мы с мамой послушно подняли головы, как тетя Ира. Через три верхушки проплывало курчавое облако. Забавно, но мне почему-то и вправду оно напомнило дядю Толю: пышноусого, с красным носом и будто заплаканными глазами и веселым детским вихром выше лба.

Мы проводили облако молча, и тетя продолжила про хлипенькую дверь и типовые домики у всего массива. Наконец мы пришли.

За калиткой с диким виноградом была тропинка. Под яблоней – площадка с овальным пластиковым столом. Тут же крыльцо и вход в маленький, почти игрушечный дом. Я подумала: «Ну ладно мы! Мы с мамой вон какие маленькие, но тетя Ира-то как здесь поместится?» Тетя Ира вынула ключ и покопалась им в замке, распахнула дверь и, наклонившись, вошла.

Внутри пахло сыростью, картошкой из подпола. Вечером тетя, стоя в подполе по шею, подавала мне кастрюлю с картошкой – внизу темно и сумрачно, оттуда веяло холодом. Тетя выбралась по ступеням и хлопнула квадратной дверцей, которая тут же стала просто полом с крашеными досками. Такой вот фокус.

На темной кухне с одним окном дикий виноград оплел всю стену снаружи, и свет сквозь него лил жидкий, зеленый. Мы разобрали сумку с дачной едой: печенье, сыр, свертки с колбасой, сосиски.

Тетя показала комнату, где мы будем спать. Она была странная. Там стояли два старых дивана вдоль двух свободных стен. Из окна спальни, не заплетенного никаким вьюном, открывался простор: тетин огород и часть соседского участка. Все кирпичные стены спальни были обтянуты тканью в коричневый грубый цветок, вроде пиона. Цветы с лепестком и стеблем повторялись на всех четырех стенах от пола до потолка много-много раз.

Ткань держалась на деревянных рейках сверху и снизу.

– Это Толя, царствие ему небесное, прибил! – взвизгнула тетя, когда я провела рукой по выпуклому цветку на ткани. От неожиданности я отдернула руку, и пион вдруг стал похож на грустное лицо дяди Толи с усами.

Здесь пахло влажностью сильнее, и у меня забегали мурашки, только я представила остывший ночью чужой дом с загадочным подполом, влажные простыни с тяжелым, почти мокрым одеялом и эти усатые пионы. Радовало, что мы с мамой здесь будем спать вместе – третьего дивана, к счастью, не было.

Мы переоделись из городского в дачное и стали вовсе не похожи на себя прежних: маме дали соломенную шляпу с вырванным, точно откусанным краем, если бы ей еще палку с узелком – она бы стала похожа на путника дальней дороги из книги про Рэми. Мне выдали фиолетовые сланцы размера на три больше, я в них ходила, высоко поднимая ноги. И повели с экскурсией по огороду, видимо, здесь так принято. Тетя шла впереди и поясняла про все:

– Здесь морковка! – зеленые веники хвостов посажены ровно прямоугольно, мы вежливо киваем, идем дальше.

– А тут капуста, – размашистые листья с крупными бусинами капель уже начали заворачиваться в середине в тугой кулак. Тетя прищурилась, наклонилась к листу, сняла зеленую гусеницу, до этого мне неприметную, и раздавила двумя пальцами на наших глазах.

– А тууут, – тетя открыла той же рукой дверь в стеклянное, – моя теплица! – дыхнуло жарой и влажностью, как в бане. Мама восхитилась баклажанами, что выросли из семян «от Денисочки», и помидорами, огурцами:

– Ну, Ирина, ты просто волшебница.

Тетя улыбнулась кокетливо:

– Теплица-то еще с Толиных времен, а вот полив капельный мы с Денисочкой сделали. Он мне тут все-все помогает после того, как Толя «ушел».

Мне так и представился дядя Толя с лопатой, как он копает ровный прямоугольник земли под морковь, отирает кепкой лоб – да вдруг хвать кепкой об пол: «Надоело!» – разворачивается и уходит не оглядываясь.

Дядю Толю я видела несколько раз, на семейных днях рождениях. Я запомнила его лучше тети. Он со мной играл. Тетя говорила тосты, в крупных бусах с бокалом в руках, пьянела, перебивала всех, а дядя Толя смотрел на нее влюбленно и кротко. Но если он хотел добавить слово, тетя обрывала: «Молчи, Анатолий!» – и он умолкал. Мы с ним играли в хоккей через стол – стаканами, дули трубочкой салфетки, свернутые в шар, – это он придумал. Мне нравилось, что он не там, со взрослыми, а со мной. Он даже как-то успокаивал меня, когда я разбила бокал. Мама была занята, а он помог собрать осколки, забинтовал мне палец и долго подбадривал: «И раненный в жопу Чапаев плывет» – мы с ним смеялись. Но все же дядю Толю отпускали ко мне ненадолго – тетя, утомившись от речей, вдруг вспоминала о нем, звала, и дядя тут же, извиняясь, уходил. Мне было грустно узнать, что он умер вдруг во сне, и странно, что тетя это называла «ушел».

Вот, наконец, показали стоящее: вдоль забора у тети Иры росла малина – крупная, просто огромная. Только зря тетя Ира сказала, что унавоживала землю весной из компостной кучи, а потом свиным и куриным навозом и еще добавила непонятное, от чего мама вдруг покраснела.

Мне разрешили есть малину сколько захочу. Я съела много с куста и собрала ведерко с собой на завтра. Мама разложила шезлонг рядом с кустами и легла, раскрыв книгу:

– Ну что, котик, читаем?

Мне стало очень хорошо. Тетя ушла полоть морковь – неподалеку торчал ее цветастый дачный халат, она напевала. Я набрала полную ладонь малины, села на край шезлонга и слушала маму – читала она всегда очень здорово! Не отрываясь от книги, мама по одной брала ягоды из моей ладони. Я подумала – может, и не зря мы сюда приехали.

Потом мы ходили на речку. Я, ободрав руки о кусты малины, теперь не могла плавать – в зеленой воде царапины щипали. И вечером, под летним душем, продолжали зудеть. Успокоились только теперь. Тетя заварила чай с мелиссой и смородиной. Нам с мамой понравилось ужасно! Тетя Ира сказала, даст траву для чая с собой и пионов завтра срежет в дорогу – пионы качались на кусту и, мокрые, кивали: «Срежет-срежет».

Солнце село, и сумерки были приятны. Застрекотали сверчки, закружили мотыльки над уличным фонарем, они нежно пыхали в лампочку с еле слышным туком, их тени рябили на площадке под ногами. Тетя Ирина устала рассказывать про все, сидела тихо на пластиковом стуле. Мы с мамой сидели рядышком, на крыльце, завернувшись одним пледом в клеточку. Я представляла, как мы ляжем вместе на проваленный дачный диван. Дома мама говорит, что я «взрослая девица», и к себе спать не пускает.