Андрей Ворох – Этажерка. Альманах мастерской рассказа. Выпуск 2 (страница 5)

В «не наш день» художка выглядела необычно. Свет в окна падал иначе, золотым – в наши дни так не светит. Мы сели в проходной аудитории. В той, где занимается обычно мой класс, шел урок другой группы. Они сидели так тихо, что если бы я не заглянула и не увидела их своими глазами, то подумала бы, что аудитория пуста.

Снежинка посадил меня напротив окна, где «хороший свет». Сам сел напротив. Его длинная голова была выше мольберта, и я могла наблюдать, как он наклоняется и смотрит на холст, примеряя композицию. Он взял небольшой формат, квадрат альбомного листа. Сначала наши взгляды спотыкались друг о друга, как у пары, впервые танцующей вместе. Потом Снежинка, устав краснеть, сказал:

– Давай ты будешь смотреть сюда, – и повел карандаш вбок.

Мой взгляд неохотно отполз. С одной стороны, это было облегчением, с другой – мне теперь только боком видно, как Снежинка работал. А это было интересно – с его лица слетела вся застенчивость, он наклонил голову, свел брови, уверенно шуршал карандашом, то и дело бросая короткие точные взгляды на меня. Это были отдельные взгляды на подбородок, шею, ухо – хотелось почесаться. Угол стены, куда пришлось уткнуть взгляд, был весь изучен: гипсовая голова мужчины с кудряшками, кажется, греческого бога, старый натюрморт другого класса: хохломская плошка, кувшин, гроздь пластикового винограда. Серая стена с каплями краски и самое интересное, что случилось там за полчаса, – перемена света, когда солнце выплыло из-за тучи. Свет в комнате налился еще больше золотым, в нем засверкали пылинки, точно блестки в шаре.

Снежинка отпустил меня передохнуть. Сам взял сигарету и вышел на крыльцо. Я походила по длинному пустому коридору туда-сюда. Все же было странно находиться здесь без Ксюши, Сабины, Ани и Сережи. Так тихо и пусто.

Снежинка вернулся порывом ветра с улицы:

– Пойдем. Начну подмалевок, пока свет не ушел.

И мы сидели еще час, а может, и два. Мне было скучно, трепетно и страшно. Хотелось, чтобы я получилась красиво. От жесткой спинки стула сводило шею, Снежинка разрешал мне наклониться и покрутить головой.

– Сегодня не закончим, – говорил мне он, быстро смешивая краску и кладя мазки на холст, кисть издавала шлепающий звук. – Подбородок выше.

Я поднимала подбородок, и взгляд мой бродил по стене: пятно синего, пятно желтого, по кудрям греческого мужчины, по унылому натюрморту. Очень хотелось винограда.

Когда сеанс был закончен, я выдохнула и подпрыгнула:

– Можно посмотреть?

Снежинка покраснел. Он вытирал тряпкой кисти и снова превратился в себя обычного:

– Ну только знаешь, это еще не совсем ты. Здесь ты похожа скорее на бабушку.

Я взглянула на портрет и зависла. На первый взгляд это была правда не я: тень на впалой щеке делала лицо старше, но если вглядеться: мой нос, мое ухо, мой зеленый костюм, моя серая прядь у лица. Портрет был разрознен, все в нем было отдельно, только пятно щеки выходило к живому смотрящему глазу и спускалось к улыбке, остальное лежало через пустоты белого холста. И все же это была я.

Не зная, что сказать, я что-то промычала, голос отказал. Хотелось скорее уйти.

Случилось невероятное – Сабина бросила художку! Видимо, решила, что она слишком богата, чтобы учиться. В отвязном трио образовалась пробоина – класс выжидал.

Однажды в перерыве Ксюша позвала меня с ней в ларек за чипсами. С паприкой остались последние, уступила Ксюше. Себе взяла с беконом, хоть я их и не очень. После перерыва Ксюша подсела с мольбертом рядом:

– Эй, Мышь, хочешь Лагутенко послушать?

Я взяла проводок ее наушника и до того, как вставить себе в ухо, твердо и уверенно сказала:

– Только не зови меня больше Мышь!

Ксюша кивнула, не отрывая взгляда от своего черно-белого карандашного носа на листе. «Утекай!» – пел Лагутенко. С тех пор я с Ксюшей. Аня тоже вроде с нами, но мы с ней не очень. И толкать машину Сергея Владимировича перестали, а вот Сереже достается – уж очень он смешно вопил, когда новый набор ластиков мы прокатали в прессе! Появилась традиция ходить большой группой к остановке и вместе ехать до кинотеатра «Космос», потом придумали выходить на остановку раньше, идти по бульвару и петь «Танцы Минус».

Снежинку я больше не видела. Пару раз он, кажется, заходил, но я сидела спиной, была занята, мы слушали Лагутенко и рисовали губы.

Однажды Аня со своей хорьковой ухмылкой подошла ко мне:

– А я видела твой портрет.

– Где? – встрепенулась я. Аню я больше не боялась. – Покажи!

На выходе из аудитории лежала стопка материалов на палитры: испорченные эскизы, брошенные работы. Аня приподняла стопку с середины, пролистнула, роняя несколько досочек вниз, и вдруг – хоп! В приподнятом клине – портрет. Зеленый костюм – его я больше не ношу, серая прядь, живой глаз, улыбка – разрозненные нос, ухо, пятно щеки. Все беззащитное, оголенное, вывернутое наизнанку мое! Внутри похолодело, будто обожгло, хотелось схватить и спрятать, а потом, может, сжечь. Аня смотрела цепко, внимательно, сощурившись. Я повела плечами: «Ну и что?» – и, не задерживая взгляда на портрете, а глянув вскользь, непроницаемо и равнодушно, прошла мимо.

И видела, видела спиной вытянутое лицо Ани. Лагутенко кошачьим голосом пел: «Утекай!»

Усатый пион

1.

Вытянувшись вдоль стены, Таня укрылась одеялом с головой. Жарко. Пусть! Будет лежать так, пока не заснет, и страшное пройдет мимо.

Страшное выглядывало снаружи внутрь комнаты через окно. Таня вжала живот в матрас, почувствовала ребром пружину. Левая нога затекла, и ее закололо от пятки вверх. Пусть страшное думает – это ворох одеял, здесь никого нет, не шевелись! Сон не идет, а ведь только он может подхватить плотик Таниного матраса и, легонько покачивая, унести в далекое и простое бесстрашное.

Шум в коридоре. Таня втянула воздух, нужно быть тихой. Страшное чутко слышит – ни звука! Под одеялом трудно дышать, стена заморозила кончики пальцев, они предательски высунулись. В коридоре шорох, звуки, шаги, все громче, свет, щелчок, откинутое одеяло – на Таню рвануло сквозняком и ярким светом. Рябые частицы слетаются во что-то:

– Мама? – та стоит в плаще, держит ключи, наклоняется:

– Котик, я снова задержалась, прости, – сжатое пространство медленно распадается. Мама кладет руку на лоб, целует, от нее пахнет улицей и больницей. – Ты не плакала? Да ты вся горишь!

Таня смотрит на маму счастливо – она снова спаслась! У мамы мягкий овал лица, светлые кудри, серый шарф, который вдруг сливается с цветом ее глаз. Мама здесь. Синие руки с узловатыми пальцами бесшумно разжали жестяной подоконник, тень отпала от окна. Страшное пошло восвояси на своих огромных трехэтажных ногах. Оставило до поры до времени рассматривать комнату Тани.

Но страшное умеет ждать.

Мама задерживалась часто, и Таня училась с этим быть. Пока светло, дома спокойно: домашка, книги, шумный двор за окном. Но как темнеет, Таня чувствует – подходит. Включала во всей квартире свет, мама замечала с утра за завтраком: «Свет, Танюша, надо выключать. Ты спишь, а счетчик крутит».

Таня стала экономить свет. Оставляла три световых острова на равном удалении по квартире: читальная лампа на мамином столике – выхватывает из темного полдивана, окно с тополем и штору, торшер у кровати Тани – воздушный купол со складочками кругло светит на Танины книжки – и верхний желтый свет в туалете, он льется монотонно и скучно. Тьма плещется у границы световых островов, не в силах захлестнуть и растворить их. По углам тьма сгущается, скатываясь в мохнатые шары, угрожающе зыркает. Если нужно в туалет, Таня терпит. Когда не остается сил, Таня на цыпочках перебегает темное в зале, будто по мокрому, в углы не смотрит. На кухню заходит редко. Там темное обволакивает шумовки, кран от раковины, посуду, угрожающе сверкает. Холодильник тихо дрожит в углу, и боязно оттягивать его намагниченную дверцу, окунаться в клин холодного света. Холодильник вздрагивает вдруг, и Таня бежит, хлопнув дверцей от испуга. Глотнув кухонной темноты, бежит до спальни, не выдыхая, задевая стулья и дверь в зал. От грохота страх разрастается и несется за Таней огромной тенью. У Тани колотится сердце.

Но Танино страшное ждет ее здесь, в окне спальни. Он смотрит внутрь с улицы. Таня не решается повернуть к нему голову. Половина комнаты с окном отмирает и не живет. Таня ложится в кровать лицом к стене, накрывает себя с головой. Но видит его, отвернувшись, укрывшись, спрятавшись, даже с закрытыми глазами она видит его: огромный нос, поджатые губы, удивленный взгляд, бледная кожа. Лицо и шея у него длинные, щеки впалые, подвижный острый кадык, на нем кепка, выцветший синий пиджак из льна, мятые брюки, синяки под глазами. От шебуршит рукой в кармане брюк – будто ищет ключи. Такой будничный и странный, и если бы не его рост – стоит прямо в палисаднике у подъезда, его можно было бы принять за соседа.

Таня отлично помнит, как он появился.

2.

Прошлым летом мы поехали с мамой в Санчелеево. Мама хотела вывезти меня «на воздух», а тетя давно звала на дачу с ночевой.

Мне не хотелось! Вставать рано утром и ехать на электричке в глупой панаме «к черту на куличики»?.. Мама обещала парк. Мама обещала вдвоем. И книгу мне обещала почитать, «хоть я уже и не маленькая». Но парк пришлось отложить, а книжку взять с собой в электричку.