Андрей Ворох – Этажерка. Альманах мастерской рассказа. Выпуск 2 (страница 4)

Мы звали его Снежинка. В наш класс он приходил к концу урока и некоторое время смотрел, как мы домучиваем натюрморт: глиняную вазу с сухоцветами, драпированную бордовую ткань со складками. Эти складки на заднем фоне, на столе между вазой и парафиновыми муляжными яблоками со следами чьих-то зубов мы особенно не любили. Именно за правдоподобие складок, света и тени ставили приличную оценку по живописи. Нам всем хотелось приличную, и мы мешали бордовую гуашь с коричневым и серым, прописывая внутри, с белым и розовым, обозначая снаружи. Стрелки на часах плавно ползли, монотонно гудела лампа под высоким потолком. И хоть конец занятия не обозначался ни звонком, ни щелчком стрелки часов, – ровно в пять кто-то первый хлопал крышкой мольберта – конец! Вслед за ним раздавались другие хлопки – класс оживал. Снять с кнопок мокрые работы, разложить на полу, оттащить упирающийся мольберт в угол и идти выливать грязную воду. В узкий, как тамбур поезда, коридор набивалась толпа. Очередь тянулась к умывальнику. За раковиной росла гора мокрых ведерок – как для песочницы, неразличимых по цвету из-за густого налета бурой краски.

Еще одно мучение – закрывать гуашь. Хорошо акварель – хлоп и все, а тут на каждую баночку накрутить крышку, все переставить в коробку и мыть руки потом под холодной водой. Горячей никогда не было.

К этому времени Снежинка исчезал, буквально таял, но если мне приходилось выйти минут за десять до конца занятия, я встречала его под аркой между коридором и классом. Снежинка был болезненно застенчив, и это забавляло наших девчонок.

В нашем классе было три невозможных: Аня, Сабина и Ксюша. Они строили всех! А мне отравили жизнь тем, что прозвали Мышью. Правда, к концу истории эта кличка сползла с меня и перешла к отличнице в сером свитере. Даже наш молодой учитель Сергей Владимирович был перед ними бессилен.

Больше всех в группе доставалось Сереже. Он был чем-то вроде героя – забирая внимание этих троих на себя, Сережа спасал меня и других. Правда, героизм его состоял в том, что он был не по возрасту доверчив и наивен.

Самым ужасным для меня было столкнуться с кем-то из девочек по пути на остановку.

Аня угловатым лицом напоминала хорька, имела привычку щурить глаза, тогда ее сущность грызуна проступала ярче:

– Все говорят, быть богатой плохо! – мы пересекаем бульвар, Аня щурится, заглядывая мне в лицо, я смотрю на ботинки. Я ничего не говорю, но Аня продолжает:

– А что плохого? Вот, посмотри, какая курточка! Какие штаны! – Аня щиплет ткань на своей серой куртке, оттягивает черные брюки.

Самой богатой из них была Сабина. У Сабины были большие фундучные глаза и утиный нос, который был не только ужасающе длинным, но еще и приплюснутым, и даже чуть раздвоенным в конце. Она носила распущенные волосы ниже плеч, на ровный пробор. Волосы у нее были гладкие и тяжелые, как в рекламе «Пантин Про Ви», и, глядя на эти волосы, я верила, что Сабина сказочно богата. Но если с богатством таких волос дается такой нос – нет, спасибо. Сабину было легко взбесить, пририсовав к ее имени палочку. Тогда вместо сабли – лифт. Из Сабины – Кабина. Мы, серые кардиналы класса, никогда не упускали возможности побесить ее и рисовали палочки на всех подписанных ею мольбертах.

Третья была из обычной семьи, но компенсировала свою заурядность по части богатства лихостью – именно она затевала и проворачивала все самые ужасные делишки. Именно Ксюша закинула мармеладного мишку Харибо Сереже в волосы. Мишка впился насмерть, и Сергей Владимирович его выстригал. Именно Ксюша придумала «есть печеньки» – тайный код, который означал толкнуть машину нашего учителя в перерыве или конце занятия и скрыться при первых завываниях сигнализации. Именно она на пленэре встала на табуреточку и написала синей краской прямо на дорожном знаке: «За просмотр десять рублей». Прокатала все ластики Сережи в прессе для гравюр, сложила плоские ошметки обратно в пенал. Она с хирургической точностью надрезала резаком дерматин Сережиного стула, пока он уходил менять воду, и подкладывала кнопки. Гвоздики из стула торчали, а шапочек не было видно.

Именно Ксюша выдергивала у меня наушник:

– Ну-ка! Что слушают мыши?

– Тише, тише! – говорила она Сабине и Ане, замерев с идиотским лицом. – Там нежнятина!

– Кто, кто там? – тянула другой наушник Аня.

Мой голос не подчинялся, предательски дрожал, я еле слышно блеяла:

– Это Милен Фармер!!!

– Милен Фармер! – громыхала на весь класс Сабина, оглоушивая меня «непонятно за что стыдом» и «Тю-тю-тю!» – перепевала кусок услышанной песни, кривляясь.

Они-то втроем мечтали выйти замуж за Лагутенко.

Того мальчика Снежинкой тоже назвала она, Ксюша:

– Ой, смотрите, какой Снежинка! – Снежинка залился краской, и весь наш класс рассмеялся.

Эта его способность краснеть была удивительной. Снежинка краснел от прямого взгляда, от обычного приветствия, от любой фразы, обращенной к нему, от дуновения ветерка. Имя его я так и не узнала.

Над ним насмехались аккуратно и по-доброму – все же он был старше, из вечерников и немного «не отсюда». Был он высокий, худой, на длинной шее кадык, который дрожал, когда Снежинка собирался говорить.

Мне он нравился. Не так чтобы сильно, как Лагутенко девочкам, но слегка, своей «нездешностью».

И чтобы Снежинка меня заметил, я стала ходить мимо него с ведром, будто иду сменить воду. И проходя, каждый раз смотрела ему в глаза и говорила: «Привет!» Снежинка заливался красным, кадык начинал дрожать, он шалело улыбался, вскидывая светлые брови, и шептал:

«Привет» – голос тоже не всегда слушался Снежинку.

Я думала, если такой взрослый и высокий может краснеть от моего взгляда, значит, я не пустое место. Мое «Привет» всегда звучало убедительно.

Стало тоскливо в те дни, когда Снежинка не приходил или приходил, но мне не удавалось незаметно от девочек выйти из класса. Теперь я бежала в художку с надеждой на встречу, будто закрутила лихой роман, как в кино, и если день не удавался, я направляла силу всех своих надежд на новый день.

Я стала часто думать о Снежинке. Милен Фармер продолжала нежно петь о любви. Натюрморт сменился гипсовым ухом, потом другим натюрмортом с драпировкой зеленого и гипсовым листом позади бутылок. Еще нас стали водить в темный класс с партами, где по слайдам рассказывали историю искусств. Сережа продолжал страдать от выходок Ксюши и Ко, а со мной что-то случилось. Однажды я уходила оплатить художку к директору, вернулась, а Ксюша объявляет: «Предлагаю похлопать Мыши, которая так самоотверженно оплатила себе учебу! Браво!» – класс заржал. Раньше бы я сквозь землю провалилась, а сейчас лишь уши покраснели.

Однажды Снежинка догнал меня в коридоре. Я уже давно поняла, что он меня заметил и теперь, заглядывая в класс, всегда искал глазами. Я отвечала ему коротким прямым взглядом, как маяк в ночи, он улыбался и краснел.

Он сказал:

– Привет, – это было странно. Выходя из класса, мы уже здоровались, и наша норма приветствий была исчерпана на сегодня.

– Привет.

– Как… – Снежинка поискал, что там у него из слов имеется, – ты в целом?

Я переложила ведерко из руки в руку, пожала плечами:

– В целом нормально.

Впервые Снежинка заговорил со мной сам. Теперь он мучился, стараясь задавить смущение. Вдруг в коридор вышла Сабина, я отвернулась и шмыгнула прочь, проклиная медлительность Снежинки и длинный нос Сабины.

Теперь между мной и Снежинкой повисла недосказанность. Я решила некоторое время соблюдать осторожность и мимо него не ходить. И не смотрела на него на случай, если Сабина что-то заподозрила и разболтала. Возможно, девочки выжидают, чтобы подтвердить свои догадки и «оттоптаться» вволю. Снежинка заглядывал в класс, я чувствовала взгляд на себе, но головы не поднимала, внутри же меня все призывало: «Я зде-е-е-есь! Где стынет свет и покой!» – Кипелов вторил в плеере. Я боялась, что Снежинка устанет и больше не придет, но он все приходил.

Однажды я выжидала после урока, чтобы Аня, которая ездила с той же остановки, точно ушла. Наш класс уже вывалил на улицу, привычно завыла сигнализация машины Сергея Владимировича, он зло прошагал мимо, ища в кармане джинсов ключи от машины. На его ровных скулах побелели желваки. За дверью слышались смех разбегающейся толпы, обрывочные звуки задушенной сигнализации. Я перетыкала кнопки заевшего плеера – диск вытащить, дунуть, поставить и – о, чудо, Милен Фармер снова здесь.

– Привет, Ася! – я обернулась. Имя-то мое он откуда узнал?

– Я хотел спросить еще тогда… – Снежинка решил без отступлений и снова споткнулся и подвис, пока я ликовала: «Не забыл! Не забыл!», стараясь не подать вида. – Мне надо сдать портрет, я подумал, может, ты мне по… – он снова подвис и после паузы закончил: – поможешь?

– Я портреты писать не умею. Мы только ухо прошли. На следующей неделе начнем нос.

– Я имею в виду, – Снежинка стал просто багровым, – ты посидишь, а я порисую.

Это было невероятное предложение! Одно на всю жизнь! Никогда еще моих портретов не писали!

– Ты когда хочешь? – я придала голосу равнодушный деловой тон.

– Могу прийти за час до твоих уроков в четверг.

– Нет! В мой день не надо! Я приеду в среду, подходит?

Снежинка сходил к директору, буквально проскользнув в щелочку двери всем худым телом, и подтвердил, что в среду в три аудитория свободна.