Андрей Ворох – Этажерка. Альманах мастерской рассказа. Выпуск 2 (страница 3)
У меня горели уши, и я мечтал, чтобы папа нагрянул и сделал что-то бандитское или геройское, поражающее всех, как гром. Я представлял, как папа влетает, выбивая огромное школьное окно, не спеша идет по рядам класса, с плеч его осыпаются осколки. Он находит глазами меня, и мы киваем друг другу так, будто давно о чем-то условились, будто у нас есть тайный план и нужно срочно его исполнить. Папа говорит низким голосом: «Добрый день, Вера Васильевна. Прошу прощения за внезапный визит, – папа очень вежлив, – мне нужно забрать Тимофея Воронина, вы не будете против?» Глаза Веры Васильевны становятся огромными, так уж старается она папе угодить. Она торопливо отвечает, нервно поправляя кофточку у ворота: «Что Вы! Что Вы! Конечно, забирайте. Мы понимаем – у вас важные дела! И за окно не волнуйтесь. Я вызову плотника – он все починит». Папа без лишних разговоров, времени у нас в обрез, закидывает мой рюкзак на плечо, мы идем к распахнутому окну. Одновременно становимся на подоконник – папа обхватывает меня, и мы выходим в прохладный серый день…
Иногда пап просили прийти в школу вечером после уроков помогать с декорациями к спектаклю, и Вера Васильевна снова спрашивала, как там у моего отца с работой на этот раз. Она назойливо теребила шариковую ручку двумя пальцами – это раздражало. Я театрально вздыхал и обреченно выдавливал: «Папа занят! Простите, но в среду вечером снова никак». И с декорациями к спектаклю шел помогать усатый плотник дядя Вова в свое неурочное от работы в школе время. Он был коренастым мужичком с ровным рядком пшеничных усов и папой нашей хорошистки Леночки Власовой. У Леночки всегда были заплетены две тугие косы с голубыми лентами. Говорили, эти ленты ей завязывал дядя Вова сам – мать от них ушла много лет назад. Мне сложно было поверить, как он так выучился делать это своими широченными руками.
А еще Вера Васильевна любила называть всех по отчеству в момент сильного гнева. Губы у нее белели и сжимались, она цедила, отделяя каждое слово: «Тимофей. Артемьевич. Немедленно. Сядьте!» Я садился и смотрел в унылое школьное окно. Там тянулась сизая осень – все небо было залеплено тяжелыми тучами. Вороны устраивали гам на облысевшей березе. «Где там мой отец?» – я смотрел на острые кончики елок леса за дорогой. И внутри меня сжимался ком, в такие моменты я страстно хотел отца увидеть.
Так случилось – я поселил его в лесу за школой. Мне представлялось, как он сидит и слушает свои песни на магнитофоне, вокруг туман и мокрая трава, он курит. Оттуда отец меня не пугал. Он улыбался самыми уголками губ, вроде ухмылки. Оттуда он видит меня повсюду. Как я стою на сцене и забываю дурацкий стих, и пауза тянется бесконечно долго, как я не дал сдачи Говрюеву, а заплакал и ушел, и об этом узнали все пацаны нашей школы, как поскользнулся и не донес до дома десяток яиц, те, что мама велела мне быстренько купить в магазине внизу. Он видит меня, но особенно зорко смотрит во время моих неудач. Он молча курит и ухмыляется – и я никак не могу понять, что это значит.
Единственная моя прогулка с отцом была в тот самый лес. Однажды он приехал днем. Я учил стихотворение перед зеркалом трюмо в коридоре, как советовала мама. На деле же положил раскрытый учебник на полку страницами вниз, припал к зеркалу и рассматривал свой глаз: ресницы на нижнем веке, волоски бровей… На зеркале запотевал овал – я бесцельно водил по нему пальцем. Услышав трель звонка, я чуть не закричал, кинулся к глазку. Спешно оттянул задвижку замка и отступил назад. Дверь распахнулась, будто порывом ветра он шагнул внутрь. «У Тимы санки есть?» – без приветствия, с порога громогласно спросил маму – внутрь всех наших комнат сразу. Я съежился, испытывая это странное чувство, когда обо мне говорят, как будто меня нет. Пришлось украдкой глянуть в зеркало и убедиться: я все еще здесь – в полосатой футболке со значком, волосы торчат в разные стороны, как перья. Визит отца был столь нереальным, что привычное отражение скорее удивило.
За мной все еще держались наши обойные, хоть и слегка поникшие, цветы. На зеркале постепенно таял запотевший островок.
– В подвале! Еще не доставали с лета, – мама вытирала руки полотенцем, выглядывая из кухни. Она будто и не удивилась совсем. Я же не мог пошевелиться.
– Собирайтесь. Ключ от подвала взял, жду вас внизу – дверь захлопнулась.
Я еще толком не осознал, что случилось, как мама велела надеть болоньевые штаны – быстро! Я их терпеть не мог, но не спорил. В голове бессмысленно болталось четверостишие: «Я толкнул окно с решеткой, – тотчас важною походкой из-за ставней вышел Ворон…» – так и не прилепленное ни к какому целому стихотворению.
До леса папа нес санки одной рукой. Мама поправляла платок, завязанный наспех, неровно – он постоянно сползал ей на лицо. От быстрого шага отца мы утомились. Показался лес. Отец перешел дорогу, не глядя по сторонам. Машины тормозили, разбрызгивая грязь. Мы следовали за отцом, а все вокруг проплывало мимо – незнакомое и новое. Даже школа стояла, как пришвартованный корабль со зловещими окнами.
К лесу тропа была не утоптана – снег валил всю ночь, и таранить путь к деревьям нам пришлось самим. Отец поднял санки над головой и шел первый – за ним оставался рыхлый след.
За отцом шла мама, я последним. И это все было так буднично и странно.
В лесу папа поставил санки, приказал сесть. Я сел – он повез. Плащ хлопал его по ботинкам, когда отец разгонялся и бежал, и от подошв с глубокими протекторами отваливались ровные кусочки снега. Мама бежала легкой рысцой рядом с нами, все поправляя платок. Она что-то говорила и смеялась. Деревья мелькали. Было так хорошо, что хотелось плакать и умереть. Или застыть, как жук. Есть у меня коллекция жуков – мама покупала с журналами, жук вплавлен в прозрачную смолу, и ни раскусить, ни распилить его нельзя. Так он там лежит в полном спокойствии. Так и я лежал в санках. Сосны проплывали то медленно, то быстро, каждая охапка их высоких веток была укрыта снежной шапкой, а у отца шапки не было, только шарф и перчатки черные. Счастье длилось не знаю сколько. Мы прошли весь лес насквозь, показалась река. Я никогда не видел ее такой – от берега до берега, одна большая льдина, по верху которой, точно сахарная пудра, искрилась дымка снега.
Отец оставил нас наверху, сошел по крутому спуску вниз. Со спрятанными в карманы руками и втянутой в плечи головой, силуэт отца был птичьим на белом фоне. Походив внизу, он вернулся и повел нас вдоль обрыва до укатанного места. Там поставил санки, и я снова послушно сел. «Держись, Тима, крепко», – он тронул мои руки своими большими, проверил, хорошо ли я взялся, и столкнул. Я полетел. Живот затрепыхал, дыхание перехватило. Я ухнул в яму и чуть было не выпал из санок, но удержался и полетел ниже. Санки ткнулись носом в лед реки, но чудом выправились и выкатились на гладкое. Проехав по ровному льду, санки встали. Я откинулся вбок и лег на снег. Мама с отцом кричали сверху – у меня не было сил отвечать и даже шевелиться. Так счастлив был я, так тяжело и весомо было это чувство. Я представил себя жуком в ледяном ящичке – прозрачном, не тающем – вот бы лежать так вечно.
Я видел родителей – отец докурил и бросил сигарету в снег. Он поправил полы плаща и сел на них у края горы. Отец сгреб маму, они покатились. Издалека долетал мамин смех. Они не проехали дальше первой ямы, завалились в сугроб. В снегу они какое-то время не двигались – теперь этот миг мне хотелось поймать и спрятать в ледяной, не тающий ящичек.
Но вот они поднялись. Мама стянула перчатку и отряхивала ею отца. Папа вынимал снег из-за ворота маминой шубы.
«Ну что, Тима, стоишь? – мама подошла ко мне, ее щеки пылали, изо рта шел пар. – Пойди наверх, еще скатись!» Я повез санки к горе. Но тащиться вверх одному не хотелось. Я сел на санки и смотрел. Река была абсолютно белой. Я пошебуршил ногой, расчистил кусочек льда. В мутно-зеленой глубине застыли пузыри воздуха, иголка сосны, несколько листьев. Мне хотелось быть впаянным в этот лед. И проспать до весны, а к лету оттаять и поехать с бабушкой в санаторий.
«Ти-ма! Ти-ма!» – мама махала мне издали, я подхватил веревку от санок. Санки бежали легко, как послушная собачонка. Мы вместе дошли до середины реки – здесь не было никого. Поднялась легкая метель. Белое заслонило лед и небо. Показалось, что мы уже там, в ледяном ящичке – втроем, навсегда.
Домой мы вернулись, когда стемнело. Отец на ужин не остался, покурил на кухне, вышел в прихожую. Я был готов сказать ему: «Останься», но видел, что он уже уходил, и не сказал.
Прошло лето и еще одно. Школьный год тянется ужасно долго – я устаю смотреть на лес за окнами класса. Образ отца, живущего там, в лесу – бледнеет, я реже думаю о нем, сидящем на поляне с магнитофоном.
Зимний день на реке, как я его ни берегу, постепенно тает в моих воспоминаниях.
После прогулки в лесу отец появился лишь раз – ночью. Я тогда заболел гриппом и не проснулся, только помню его холодный поцелуй сквозь сон. Больше отец никогда не приезжал.
Снежинка