Андрей Ворох – Этажерка. Альманах мастерской рассказа. Выпуск 2 (страница 2)

Он жил на первом. В подъезде не горел свет, она держала пакет, светила ему фонариком от телефона. Он копался в рюкзаке. Саня смеялась, он шикал: «Тише ты! Услышат!» Но Саня не могла думать о ком-то, так счастливо было все: она с ним здесь, они вместе, и дверь сейчас откроется, а там целая ночь, наполняющая до краев квартиру.

После подъездной темноты в квартире было светло без света. В окно спальни, напротив прихожей, заглядывал фонарь, наклонившись. Но лишние подробности все же попали в прожектор не выключенного Саней фонарика: обувная полка, чьи-то ботинки. Чьи они? У него нога намного меньше… да и с ключами возился, открывал замок, как чужой… Саня выключила фонарик – мучиться и увязывать – это не сейчас. Это еще потом, через целую ночь.

Они толпились в коридоре, разуваясь. Саня волновалась, что вот сейчас должно начаться, но никак. Он взял ее пуховик и по-домашнему повесил на крючок, кинул на пол тапки.

– Я так, – отрешилась от них Саня в белых носочках (в ночи они светились синим). Она глянула на домашние красные тапочки в клетку: «Такие обычные?» – хотелось спросить их. – Не люблю!

– Ну смотри! – сказал он и пошел внутрь комнаты.

Сане стало страшно – вдруг ничего не будет? Вдруг она зайдет, сядет на табуретку сбоку, пока он займется чем-то своим, а все это пылающее так и останется в ней неразделенным? Саня не решалась двинуться. Он вышел к ней сам, обнял. Саня покачнулась, тяжелая, как мраморная, покачнулась еще раз и провалилась в темную ночь целиком.

Этой ночью она не могла заснуть. Пришлось бы отделиться от него во сне, она не могла так неразумно истратить это время. Когда он заснул, мерно задышал, чуть поскрипывая сомкнутыми зубами (такого движения, как и беззащитного, почти детского выражения лица днем у него никогда не бывало), она боялась сменить положение, чтобы он не отнял руку, увесисто лежащую у нее на спине. Сначала изучила его лицо – заметила веснушки, иголочки светлых ресниц, – но не пристально, чтобы не разбудить. Изгиб шеи, плеча. Счастье ощущалось весом с кота, незримо лежащего у них где-то в ногах. Нога жутко затекла, и Саня терпела, пока могла, но, наконец, решилась. Приподняла его тяжелую руку, вытянула ногу из-под него, перевернулась на другой бок, руку уложила сверху, замерла – не проснулся. Незримый кот сбежал, но лег неподалеку, его присутствие Саня ощущала.

На этой стороне ее принялся занимать настенный ковер. Он показывал ей то оленей, скрестивших рога, то цветы на лужайке. Саня отыскивала еще что-то, но ковер ей больше показать не мог – он был геометричен. Тогда Саня обратилась к стене, на ней бледно цвели цветы, сбиваясь к стыкам обойных листов. Там цветы наползали друг на друга, теснились. Стена пару раз окатывалась золотым светом ночных фар. Тикали часы. Они действовали сообразно дыханию Сани и его мерному сну, только раз напугав и вдруг выдав в двенадцать неожиданную смесь курантов с боем – Саня перестала дышать и прослушала оглушительный водопад до конца. Часы пришли в себя и затикали тише прежнего. «Все живое, я живая, – думала Саня, видя движение воздуха в спальне. – Вот как бывает». И мир за окном был большим и неважным.

Она нашла его на кухне. Разложив ноутбук, он смотрел в экран – нога на ногу, локти на коленях, подпирают подбородок – обычная его поза при работе. «А ты думала, будет как-то иначе?» – Саня почувствовала озноб и как, вся разомлевшая, счастливая, она вдруг снова начинает каменеть.

– Привет, – голос Сане не поддался, она прокашлялась и повторила: – Привет!

Он кинул быстрый взгляд на Саню, просканировал на ней свою футболку, что-то отметил себе, кивнул:

– Проснулась?

Саня села за угол стола напротив него, напротив окна с тюлевой занавеской. Увидела йогурт, стоящий перед ним, перед ней, вот подготовился! Ждал! Такая крошечная забота ее умилила. – А ложку где взять? – Саня спросила так робко, что разозлилась. Все не так! Все не так!

Он подскочил, как на пружине, резко дернул шкафчик, там горой лежали некрасивые вилки и ложки – зачем так много? Саня выбрала две симпатичные, украдкой протерев их краем футболки, положила себе и ему. Он снова утонул в экране. Саня вернула его вопросом:

– А чай пить будем?

Он посмотрел на нее с раздражением.

– Я обычно беру кофе по дороге, но если ты хочешь… – вздохнул. Отставил ноутбук на подоконник, повернулся к ней спиной. Он был в джинсах, без футболки, Саня засмотрелась на его голую спину, мысленно провела пальцем вдоль ровного позвоночника, по плечу и шее. Он, будто почувствовав движение, дернул плечом и нервно почесал лопатку. Защелкал выключатель газовой плиты, пыхнула конфорка, струйки голубого пламени охватили дно серебристого чайника, как лапками. Саня смотрела на чайник и огонь как на возлюбленных – почему разные материи могут быть сейчас вместе, а они уже нет? Он хлопал дверцей посудного шкафа, искал чашку.

«О! Только не эту с бурыми цветами!» – думала Саня. Именно ее он поставил перед ней, на каемке коричневое – протереть бы содой! Кинул чайный пакетик. Почему все не так?

Вчера, когда он ее обнял, все было так, во всех подробностях, которые потом Саня множество раз реконструировала в голове: вот он ее за руку ведет в комнату, вот она садится к нему на колени, опускает голову, а он гладит ей щеку, улыбается, и время медленно разворачивается перед ними. Все так, будто прописано заранее. Откуда она знала, что так нужно обнять, так повернуть голову, так ответить на поцелуй? Часы тикают в глубине спальни: «Так! Так! Так!»

Чайник обреченно засвистел – сначала протяжно, тихо, но набрать мощь не успел, щелкнул выключатель. Он плеснул в кружку Сане кипяток. Она посмотрела снизу вверх на его лицо: «Как все теперь будет?» Лицо оставалось непроницаемым, и страшная догадка испугала ее: «Так же?»

Саня обняла ладонями кружку – подушечки пальцев жгло, было больно. «Терпи, терпи, не чувствуй!»

Он смотрел в окно. Потом в экран, машинально открыл йогурт, ел.

Саня тоже сняла крышечку, оттянула пленку, заставила себя попробовать, но есть не хотелось и, копнув два раза в мисочке, отставила йогурт.

– Я поеду домой, – сказала после паузы. Ну зачем? – Я тебя провожу.

Стали собираться. Саня отыскала мятые джинсы, надела свою футболку, серую сложила ровно на кресле. Выходя из комнаты, тронула настенный ковер, он мягко погладил ей руку в ответ.

На станции стояли напротив друг друга. Дул ветер, последние листья облетали с деревьев, шел снег, первый за эту осень. Снег менял все вокруг.

Он посмотрел на Саню:

– Ну, доедешь?

Она ухмыльнулась в ответ:

– Так далеко?

Он стоял на расстоянии вытянутой руки. Две снежинки упали на воротник его куртки. Саня хотела протянуть руку, чтобы смахнуть или схватить их, – ей показалось это ужасно важным. Будто, успей она это сделать, то будет хороший знак. Саня протянула руку, он качнулся в сторону, чуть заметно, и Саня махнула рукой, будто так и задумывала. Снежинки превратились в капли.

Мой отец – ворон

Мой отец походил на ворона. Он прилетал чаще по ночам: худой, стремительный, высокий. Целовал меня, спящего, касаясь холодным носом щеки, отчего я сразу просыпался, но продолжал лежать, будто сплю. Отец хлопал по карманам черного кожаного плаща – там звенели мелочь и ключи – и, снимая плащ, уходил в желтый прорез коридора.

Этот плащ всегда пугал меня в прихожей, когда я, проснувшись окончательно, бежал к туалету. Я старался идти по дуге и смотрел на бледные стены обоев напротив, нашаривая холодную ручку двери. Но плащ был огромен. Негнущийся, он отбрасывал от тусклой лампочки зловещую тень, так, что на стене, на бледных обойных цветах вырастала жуткая гора. В те ночи я долго не мог уснуть, и когда, наконец, мне это удавалось, снилось неясное, темное, огромное.

Папа был редким гостем. Я помню его сидящим на кухне в облаке сигаретного дыма, в черной водолазке. Распахнутая форточка за его спиной – как запасной выход. Будто только мама вспылит, он вылетит и растворится в ночном небе. Как и мне хотелось так уметь!

Он появлялся по неведомому нам календарю. И хозяйничал в нашей квартире, как у себя, нарушая все правила: наполнял кухню дымом, включал иностранные песни, несмотря на соседей и ночь. Пах он улицей и дождем.

Мама отца любила, но не удерживала, не упрекала, а лишь была страшно счастлива в дни его налетов.

Я отца боялся, как плаща, как кошмаров, что приходили ко мне после его быстрого поцелуя. Я боялся, что однажды он придет и останется жить, и непременно дожидался хлопка двери, застежки замка, щеколды форточного шпингалета – вот он ушел, совсем точно. Насовсем, на сегодня. За этими звуками следовал еще один – шум воды в душе, а в нем – неясное, то ли плач, то ли смех мамы, но думать об этом было слишком тревожно, и я, уставший, наконец проваливался в сон.

А в остальном наша жизнь была обычной. Мама отводила меня в школу, домой из нее я шел сам. В школе, как ни странно, часто напоминали об отце: устраивали праздник пап. «Ну, а твой отец придет?» – учительница поднимала свои крошечные, за толстыми линзами круглых очков, глаза. Она целый месяц нам рассказывала, какие веселые конкурсы придумала к этому дню: отжимание на счет или кто лучше вычистит картошку. Учительница знала, что я вру. Я разглядывал цветы на ее коричневой блузе, совсем как наши обойные, со скучными пуговицами они наводили тоску. Я невнятно отвечал: «Он не может, очень занят».