Андрей Волков – СOVERT NETHERTWORLD 3 Предверие бури (страница 13)
Клинцевич что-то недовольно проворчал, залпом допил коньяк и, подхватив кепку, потащился к выходу.
Реку они всё ещё не пересекали. Естественно, такие места, как городской морг, лучше держать подальше от центра. Морг Гомелума был единственным в городе, и, понятное дело, туда свозили трупы отовсюду. Это было большое и старое здание готического стиля, стоящее в стороне от прочих, огороженное кованным забором с острыми навершиями и непонятными каменными тварями на каждом каменном столбе. Ни дать ни взять – замок вампира-графа. Символ польского владычества над этими землями когда-то.
Квадратный «вольво» со скрипом тормозных колодок остановился у ворот. Мимо них проехало несколько фургонов судмедэкспертизы. Клинцевич и Штильхарт вылезли, направились по гравийной дорожке к зданию.
– Как ты можешь видеть, и это здание, и несколько соседних, из тех, что сохранились до наших дней, представлены в так называемой кирпичной готике. Другое её название – северогерманская.
– Вы интересуетесь архитектурой? – хмыкнул Флориан.
– По мне и не скажешь, правда? – ухмыльнулся Клинцевич и продолжил:
– А ещё интересный факт: не так давно это здание было полностью отведено под психиатрическую лечебницу, однако исполнительный комитет решил, что мрачность стиля, а также общая неразвитость района отрицательно сказывается на восстановлении пациентов. И их перевели в новое здание на другом конце Гомелума, которое, в свою очередь, раньше было студенческим общежитием, но студентов выселили.
– И куда их дели?
– Студентов?
– Да.
– По домам отправили. Толку с них.
– В смысле? – не понял Флориан.
– В прямом, за психов платили больше из республиканского бюджета.
Штильхарт громко хмыкнул.
– Ну, при большом оборотном капитале всегда можно найти прибыльное дело.
– Мы пришли, – сообщил Клинцевич и с усилием толкнул тяжёлую деревянную дверь. На ней только не хватало железной львиной головы с кольцом в пасти, а в остальном – смотрелось очень впечатляюще.
Внутри здание было такое же величественное, как и снаружи. Только испорченное светодиодными лампами, превратившими его таинственную мрачность и кирпичную кладку в показательную дряхлость, не прикрытую гипсокартоном.
– Леонидыч на месте? – спросил Клинцевич у дежурного, показывая своё удостоверение. Это со мной, по души дипломатов.
Мимо них пронесли несколько закрытых трупов на носилках.
– Ориентируйтесь на покойников и в конце увидите их короля, – широко улыбаясь, сказал дежурный, старик сумасшедшего вида. Словно блэк-металист, вышедший на пенсию и переставший одеваться и краситься подобающе, обходящийся только чёрной рабочей формой.
Клинцевич кивнул и пошёл за парнями, несущими носилки. Обогнать их было нельзя в тесном коридоре, поэтому пришлось плестись до самого конца.
Плутая по коридорам, проходя мимо очередного подземного уровня замка, спускаясь всё ниже под землю, Флориан замечал, что стены становятся заметно сырее, и даже вентиляция положение не всегда спасала. Кое-где со сводчатого потолка заметно капало.
– Клиенты на сырость не жалуются? – шмыгнул носом Флориан.
– Пока не слышал, – раздался голос откуда-то сзади.
Флориан повернул голову. К ним шёл маленький толстячок в зелёной рабочей робе и маске. Должно быть, это и был Леонидыч.
– Любые сырые сквозняки для наших клиентов мы компенсируем первоклассной баней с музыкой и шикарными номерами из натурального дерева. Так что обращаетесь, если вас крестнички того. Друзьям скидки.
Танатолог оскалисто рассмеялся. Флориан коротко кивнул. Он знал, что в Сожской республике не практикуются похороны в землю, а существует только кремация.
– Меня каштан устроит, – сказал Флориан. – Неужели по мне заметно, что я коп?
Леонидыч фыркнул.
– Так я ведь трупы режу, – сказал он. – А это, знаете ли, всё равно, что биографию писать. Вот костюмчик то ваш дипломаты носят там или банкиры. А вот выправка ваша, ох, не им чета. Да и не шарахаетесь вы от трупов то. Взгляд спокойный, на запахи не реагируете. Знать привычный. Так кто же вы? Коп и есть.
Посещение моргов Флорианом всегда начиналось с двух вещей: приятных голосов и философских баек прозекторов. Эх, где она беззаботная полицейская юность?
– Есть что для нас? – коротко спросил Клинцевич.
Леонидыч фыркнул.
– Ну, ещё бы! – бросил он. – Трупы с виду обычные, но вот когда стал вскрывать… короче, сейчас покажу.
Они почти побежали по длинному коридору за энергичным танатологом, который был, видно, очень обрадован своей находкой. «А вот Клинцевича она вряд ли обрадует, – решил Флориан. – Впрочем, и меня тоже.».
Дойдя до прозекторской, Леонидыч резким привычным движением выдвинул три полки из отсека с холодильными камерами.
– Американца доставили за час до вашего приезда, чай, не обычный смертный, чтоб в тамошнем морге лежать, – сказал он. – Правда вот вскрыл я пока только одного. Но там есть на что посмотреть.
Клинцевич фыркнул.
– Да не тяни ты за все подробности, – сказал инспектор. – Что там? Инопланетянин в голове?
Леонидыч криво усмехнулся и, переводя взгляд, посмотрел на гостей.
– Без паники, я оставил свой нейрализатор в машине, – сообщил Штильхарт.
Леонидыч потёр руки и нацепил латексные перчатки.
– Я-то с дуру чуть не написал, что они сами померли, но всё же швейцарца этого решил проверить. Ну не понимал я, от чего он коньки отбросил во цвете лет.
– И? – спросил Флориан.
Танатолог откинул простыню с трупа. Действительно, лицо Заутера было искажено такой гримасой ужаса, что аж в дрожь бросало.
– Вот здесь, за ухом, – сказал Леонидыч, чуть отодвигая голову покойного дипломата. – След есть от иглы. Маленький такой.
– Укол? – спросил Клинцевич.
Леонидыч кивнул.
– Верно мыслите, – бросил танатолог, разводя руками. – Только это не самое главное. А главное, что игла была введена с очень большой силой и до сих пор в трупе. Мне пришлось делать рентгеноскопию. Так я её, родимую, и увидел.
– Это как? – опешил Флориан. – Что значит в трупе?
Леонидыч пожал плечами.
– Ну, криминалисты, наверное, скажут точнее, – замялся танатолог. – Но, скорее всего, она была пущена с дальней дистанции, что-то вроде стрелы или дротика.
«Да, верно говорят, что трупы не влияют на наши эмоции, а просто рассказывают правду, как она есть», – вздохнул Флориан. Он готов был спорить на что угодно, что и американец умер от этого дротика. Это было уже понятно по хитрому лицу прозектора. А это значит, что в этом морге лежат двое убитых дипломатов. Дело пахнет большим скандалом.
Через полгода после ужаса в Канфранке, уже жарким летом, Мишель оказался в Нью-Йорке. Выступление в Метрополитен! Через каких-то полгода! Через каких-то полгода после его разговора с Лаурой, о нём уже говорили все, как о молодом и талантливом исполнителе великорусских романсов. За эти полгода ему уже рукоплескали Берлин, Париж, Лондон, Рим… Невиданная слава поразила его, как молния, как удар стилетом в сердце. Она стала обволакивать его и шептать на ухо, что он, безусловно, может больше. И лучше. Он должен сообщить людям, обратить их в истину, которую они утратили.
Лаура всё время была подле него. Практически всё время. Его первое время поражало, что помощница Вице-президента не находит более других занятий, кроме как развитие таланта молодого певца. Правда, иногда она всё же исчезала, даже иногда и на несколько дней, но непременно возвращалась.
Можно ли было назвать их отношения близкими? Пожалуй, нет. Мишель никогда не позволял себе ничего такого. Хотя Лаура была потрясающе соблазнительна и сексуальна. Вероятно, она была бы не против, если бы Голицын овладел ею. Если, конечно, этой девушкой можно было овладеть.
И вот теперь Нью-Йорк. Афиши были расклеены за два месяца до концерта, и отказаться он уже не мог. Нью-Йорк. Он обрушился на него всей своей бурной жизнью, которая никогда не останавливается и всегда манила своими сладкими развлечениями. Город, который обожал винеров, возводил их в ранг божеств и презирал лузеров с их наивными влажными мечтами об успехе. Мишель видел это, совершеннейшую безумную круговерть города, круговерть миллионов и круговерть бедных, которые ради лишнего доллара расшибались в лепёшку. Вся жизнь здесь была подчинена сумасшедшей мечте – брать, хватать, гнать и обладать.
В Нью-Йорк он прилетел вчера. Его по обыкновению, встретил лимузин, присланный директором. Вечер он провёл в гостинице. Ужин из шашлыка и устриц принесли в номер. Нужно было привести в порядок голову.
И вот вечер следующего дня. Его встречает директор, ужасается событиям в Канфранке с той всем известной ласковой американской вежливостью. Его проводят в гримёрную. Крепкий зелёный чай для успокоения. Всё как тогда, в Канфранке. Вновь он садится распеваться. Мишелю неожиданно стало очень холодно. Он вдруг понял, что его мир не станет прежним. Он теперь всегда будет помнить Канфранк и каждый его визит в гримёрную, каждый стакан зелёного чая – всё будет теперь напоминать об ужасах Канфранка. Теперь он ещё более популярен, журналисты и критики спрашивают его о чувствах, которые он испытывал перед катастрофой, какие были его мысли в этот момент. Он, улыбаясь, отвечает что-то однообразно простое, даже не задумываясь. Теперь в нём всегда будут два человека. Этот улыбающийся, спасённый из лап смерти, и тот, которому каждую ночь снится Канфранк.