Андрей Васильев – Отдел 15-К. 2 книги. Компиляция (страница 32)

— Сверху, — просипел совсем уже ничего не соображающий парень, и даже не удивился, когда дряхлая на вид старушка неожиданно ловко и сильно цапнула его пальцами за щеку, и забормотала что-то неразборчивое. Колька расслышал только пару слов, вроде как «Алатырь» и «отпусти».

Спустя полминуты челюсть свело сумасшедшей, даже по сравнению с недавней, болью, щеку и десну как будто опалило жаром, а после все закончилось. В смысле — боль ушла, как будто ее и не бывало.

Колька, не веря в это, лязгнул зубами — никаких последствий.

Он уставился на старушку, которая трясла руками над цветочным газоном, гордостью Аникушки, который лично сажал в нем цветы.

— Спасибо вам, бабушка, — истово сказал он. — Если бы не вы…

— С чего это такая доброта? — раздался холодный голос Германа, оказывается он стоял все это время неподалеку, держа руку за отворотом куртки. — Вот так, без просьбы, да еще и бесплатно?

— Да сто лет мне ваша доброта не сдалась, — сварливо ответила старушка. — Попросили за вашего парня. Племяшка моя похлопотала, говорит — страдает он очень. Жалко ей, вишь, этого недотепу стало. А я что? Как ни крути — родная кровь, сестрицы моей отродье. Собралась вот, поехала. Видать, по нраву этот бедолага ей пришелся.

— А как зовут вашу племянницу? — оживился Колька.

— Зовуткой, — хмыкнула старушка и шустро скрылась в темноте.

— Вот так так! — закхекал Герман. — Сдается мне, что кто-то попал в любимчики к ведьме. Ну, парень, я тебе не завидую теперь…

Вика же только с жалостью посмотрела на Кольку, который стоял и глупо улыбался, покачала головой и пошла ко входу в здание отдела.

Глава девятая

Под Москвой (начало)

Колька любил черные ночи окрепшего лета. Он с детства обожал этот особый аромат темного города, ему нравился запах асфальта, отдающего накопленное за ночь тепло, шелест листвы, которая уже порядком припорошена пылью, но все еще бодрится, трепыхается, как бы говоря: «Хотя я и городское дерево — но все же дерево!».

Правда, в его родном Саранске по ночам было еще и тихо, а Москва никогда не спала, но и это было Кольке по душе.

Да оно и понятно — он давно уже влюбился в Москву, даже несмотря на то, что этот город днем и ночью был абсолютно разным. Днем Москва являлась ему чопорной красоткой, катающейся на дорогом автомобиле и помахивающей платиновой кредиткой, ночью же она превращалась в шалую девчонку с рюкзаком за плечами, с пирсингом в носу, в пестрой одежде и с пакетиком кокса в левом пестром носке.

Так что нравились Кольке поздние возвращения домой. Вот и сегодня он не торопясь брел от метро, прихлебывая пиво из бутылки, с удовольствием глазел на длинноногих девчонок, которые спешили на поиски приключений, и размышлял о грядущей вылазке в сторону Минского направления, а точнее — в одну маленькую деревушку, которая стояла в стороне от больших трасс.

Запала ему в душу ведьма по имени Людмила, ох как запала. Ночами снилась, причем сны эти были совершенно не игривые, а скорее, целомудренные. В них Колька с предметом своих мечтаний, как правило, просто куда-то шел, болтая на ходу, — когда в лес, светлый, березовый, когда по улицам какого-то старого города, мимо деревянных домов, мимо приземистых двухэтажных особняков, украшенных мраморными львиными мордами.

Что за город это был, что за лес — Колька не знал, но были эти грезы совершенно не мрачные, а напротив — светлые, после них просыпался он с легкой душой, отдохнувший даже после нескольких часов сна. И изредка Людмилин смех мерещился ему даже после того, как он открывал глаза.

Никому из коллег он про происходящее не рассказывал. Не хотел. Это было только его, Колькино, и больше ничье. И вылазку в ту деревеньку он планировал втихаря, заранее зная, что проведай про нее Герман или Пал Палыч — не отпустят никуда. А ему очень нужно было с Людмилой повидаться, просто необходимо. Хотя бы для того, чтобы понять — надеяться ему на что, или же нет? Недопонимания ситуации Колька очень не любил, это претило его жизненным принципам.

Дойдя до своего подъезда, Колька привычно тряхнул бутылкой, запустив терпко пахнущую жидкость по кругу, и одним глотком ее прикончил.

— С тобой хотят поговорить, — руки Кольки — и ту, в которой была уже пустая бутылка, и другую, как будто прихватили клещами и прижали к бокам. — Не надо шуметь, тебя никто не тронет. И это — бутылку отпусти.

Голос был гортанный, его владелец говорил по-русски хоть и чисто, но все равно с четко различимым акцентом.

— Да вроде как не было у меня в планах никаких бесед, — уверенно заявил Колька.

Это была его позиция, он никогда не имел дело с представителями закавказских республик. Если говорить точнее — он не имел с ними никаких дел кроме мордобоя, после одной истории, случившейся с ним на первом курсе. Он тогда сдуру впрягся за однокурсника, Алехана Тахоева, который что-то не поделил с другими такими же детьми гор, только из соседнего тейпа и, соответственно, из другой группы. Там кто-то что-то кому-то сказал, другой ответил, помянув маму первого — и пошла заваруха.

Колька только-только приехал из Саранска, за своих заступиться было делом единственно правильным, а Алехан являлся как раз таким — одногруппник, как-никак.

В результате Колька в драке выбил пару зубов какому-то редкостно небритому типу, который по-русски не говорил вовсе, но при этом был золотым медалистом и, несомненно, являлся будущей гордостью отечественной юриспруденции, а то и законотворчества.

А уже на следующее утро Кольке объяснили, что за свое борзое поведение он «попал на бабки», и, если он их не отдаст до вечера, то его сначала сделают девочкой, а потом отправят в горы, пока все не отработает. Причем сказал ему это лично Алехан, совершенно не краснея и не смущаясь. С земляком он уже помирился и даже водки с ним выпил, мотивируя данное порицаемое шариатом деяние тем, что греха в этом нет, поскольку Аллах в данный момент спит и ничего не видит. Ну и, само собой, сдал соседа с чистой совестью, при этом выбив себе процент за сотрудничество. При этом ничего компрометирующего себя он в этом не видел — дело-то житейское. И потом — что ему какой-то русский, если здесь единоверец? Несовместимые величины.

Кольке повезло — этот разговор услышал парень со старшего курса, который сходу зарядил Алехану в рожу, после же, позвав друзей, прогулялся и к земляку, где тоже устроил нечто вроде шоу под названием «Привет от генерала Ермолова». Просто так устроил, чисто по-братски. В ВДВ все ребята такие — простые, открытые и с юмором.

Естественно, что Кольку потом пару раз стращали телефонными звонками, обещая ему отрезать разные части тела, нехорошо на него зыркали в коридорах общаги, но он на это внимания вовсе не обращал, как ему нежданный спаситель и посоветовал. При этом он даже признал, что Восток есть Восток, Запад есть Запад, а Кавказ есть Кавказ — везде разные критерии у «хорошо» и «плохо». Но какие-либо дела с любыми представителями дружной семьи кавказских народов он больше никогда не водил, хоть и признавал тот факт, что судить обо всех представителях нации по действиям пары каких-то уродов, разумеется, не стоит. Ну вот не повезло ему, на таких нарвался. И все же — сторонился он их.

А тут на тебе — вот такой сюрприз, они сами пожаловали. И пистолет в сейфе остался, экая досада.

— Я спать хочу, — негромко сообщил Колька тому, кто стоял за спиной. — Молочка вот попью кипяченого — и баиньки. Ночь на дворе — какие разговоры? И руки мои отпусти, по-хорошему прошу.

— Я не спрашиваю тебя — хочешь ты разговаривать или нет. — Говоривший, казалось, не был человеком. Просто в его голосе не имелось совершенно никаких эмоций.

— Ты сейчас пойдешь со мной и ответишь на вопросы того, кто будет тебе их задавать. Честно ответишь, ясно? А твои просьбы для меня вообще пустой звук.

— Слышь, абрек, ты в курсе, что я сотрудник внутренних органов? — Колька не любил слишком сильно нарываться, но тут без этого было никак. — Нападение при исполнении…

— Какое нападение? — Вот теперь тот, кто был сзади, явно улыбался, слова Кольки его явно не разозлили и не напугали. Но акцент стал сильнее. — Какое исполнение?

— Ну да, моя твоя не понимай, — Колька старательно изобразил кавказский акцент и попытался повернуться, чтобы увидеть лицо того, кто его держал. Не получилось. — Трудных падежей русских языков…

Удар по почкам был короткий, чертовски умелый и очень болезненный. Настолько, что Колька упал на колени. Зато — освободился.

— Русский, я тебе не хамил, и ты не смей этого делать, — рыкнул кавказец и явно нацелился добавить парню ногой. — Я с тобой вежливо говорил.

Не факт, что у него получилось бы Кольку пнуть, тот не просто так ему хамил и к драке был готов, но…

— Сослан, оставь его, — повелительно скомандовал кто-то, и нога здоровяка, обутая в красный мокасин, остановилась в воздухе. — Я же сказал — пригласить юношу пообщаться со мной, а не бить.

Колька глянул на того, кто отдал приказ, и кое-что сразу же прояснилось. У машины, припаркованной неподалеку, стоял мужчина, лицо которого парню было знакомо. Это был Руслан Арвен, сына которого он с Пал Палычем по зиме вытаскивал из рук призраков. И тот, который, по словам Ровнина, хороводился с мордатым генералом-сибиряком.