Андрей Турукин – Поцелуй русалки (страница 1)
Евгения Турукина, Андрей Турукин
Поцелуй русалки
Часть 1. Добро пожаловать домой…
Пролог
Остров Уиллоу Рок, 11 октября, 1877 года
Я стоял на носу пассажирского парохода «Герцог Эдинбургский», держась за горячие от солнца леерные ограждения, и смотрел, как из-за горизонтальной линии океана, словно мираж, медленно поднимается остров Уиллоу Рок. Воздух здесь был иным, чем то, к чему я привык за последние шесть лет. Он был густым, влажным и тяжелым, напоминая невидимое одеяло, которое набрасывают на плечи сразу после выхода из душной бани, но в этом тепле было что-то родное, узнаваемое, словно запах детства, который хранится в памяти глубже любых имен и дат. В нем чувствовалась примесь соли, угольной пыли от проходящих мимо угольщиков, пряностей с восточных складов и чего-то еще, неуловимого, древнего, что нельзя было назвать просто запахом. Это был запах земли, прогретой тропическим солнцем, запах цветущих гибискусов и влажной древесины, запах дома. Совсем не таким был пронзительный, пронизывающий до костей ветер у серых берегов Англии, где небо чаще напоминало грязную вату, а солнце было редким гостем, заглядывающим в туманное окно лишь по праздникам, оставляя после себя лишь бледные тени на мокром асфальте.
Уже был виден Уиллоу – единственный на острове город, он же его столица. Он приближался с каждым ударом судового двигателя, и контуры зданий становились все четче, приобретая объем и тень. Первым проявился район Олдтаун, старейший в городе, словно бы вросший в скальное основание острова веками труда и надежд. Я различил шпили и крест храма Святой Терезы, поблескивающие на солнце, и, почти сразу за ним, часовую башню ратуши, чей колокол я слышал каждое утро в детстве. Именно там проходили заседания городского Совета, торжественные приемы, светские мероприятия и все в таком духе, о чем писали в колонках светской хроники, которые я теперь читал совсем иначе, чем раньше. Там, среди зелени садов, жил мой дядя. Человек, который отправил меня прочь. Уинстон Донохью. Фамилия, звучавшая здесь как гарантия стабильности, как печать качества на всем, что происходило на острове.
Чуть в стороне, на одинокой прибрежной скале, торчащей из воды подобно сложенному кулаку, возвышался старый маяк. Каменная башня, потемневшая от времени и солёных брызг, стояла здесь столько же, сколько и сам город. Говорили, что строили его еще первопоселенцы, и туземцы помогали им в меру сил и умений. Благодаря этому союзу на острове никогда не было войн с коренным населением. Теперь потомки тех племен живут в городе на равных: работают, учатся, платят налоги. За без малого три сотни лет все привыкли к такому порядку. Маяк был прекрасен и полезен, настоящий страж побережья. На маяке есть смотритель – вполне обычный человек, живущий неподалеку. Дети острова любят рассказывать друг другу страшилки про призраков в фонарной комнате и про Смотрителя, который якобы никогда не спит и питается морским туманом. Меня всегда было это смешило. Я ведь знал смотрителя и его семью лично. Вместо тумана его жена пекла великолепные яблочные пироги, а сам хозяин маяка был самым земным человеком, какого я встречал. Но ночью его свет все так же резал тьму, предупреждая корабли об опасности, и в этом было что-то вечное.
Следом за ним, словно оперная прима, выходящая на авансцену после увертюры, появилась она – потрясающе красивая Верхняя набережная, построенная на гигантском утёсе, вздымающемся из воды подобно спине спящего левиафана. Белые колонны особняков сверкали на солнце, ослепительно контрастируя с темной, насыщенной зеленью пальм и древних фикусов, чьи корни, я знал, уходили глубоко в вулканическую породу, цепляясь за жизнь там, где другие растения погибли бы в первую же неделю. Это был район тишины и денег, где каждый камень знал свое место. Далее одновременно стали видны крыши двух- и трёхэтажных домов в колониальном стиле, образующих проспект Основателей. Там проживали потомки первых поселенцев, аристократы, отставные военные, в основном моряки, чьи пенсии выплачивались коронной казной с завидной регулярностью.
Проспект плавно переходил в извилистый серпантин, ведущий в Мидтаун – коммерческий центр острова, его пульсирующее сердце, где деньги текли рекой, смешиваясь с потом и надеждами людей. Там кишели представительства различных компаний, торговцы, служащие и прочая уважаемая публика, для которой время было деньгами, а деньгами можно было купить почти все, кроме прохлады в полдень. Все тот же колониальный стиль, но дома – просто дома. Без излишеств, но с достоинством, с крепкими ставнями, закрывающими окна от ярости ураганов, с верандами, где по вечерам пили чай и обсуждали новости дня.
И лишь потом, когда корабль начал снижать ход, убирая пары и переходя на тихий ход, взору предстал порт Уиллоу Бэй – и район Бэйтаун, его окружающий, словно темная оправа для драгоценного камня, необходимая для того, чтобы бриллиант сиял ярче. Серая территория, как говорил дядюшка, на которой закон не настолько суров, как должно, но пусть будет как есть, ибо жизнь диктует свои правила, отличающиеся от тех, что написаны в книгах. А на случай беспорядков… В Бэйтауне живет не та публика, что будет устраивать бунт из-за чего-либо, не касающегося пошлин на ввоз экзотического товара или качества рома, а этого не произойдет никогда, пока торговля идет своим чередом и каждый может заработать на хлеб. Соответственно, хватит и констеблей из портового полицейского участка, чьи мундиры всегда выглядели чуть более помятыми, чем у их коллег из Верхнего города, и чьи ботинки всегда были покрыты пылью доков. Ну и еще есть батарея устаревших пушек в форте, на случай нападения с моря. Хотя все знают, что, по сути, это музейные экспонаты, но они служили напоминанием о силе и порядке. Ржавчина и ностальгия – вот их главное назначение.
Со стороны океана кажется, что город растет вверх, этаж за этажом, терраса за террасой, словно стремясь дотянуться до неба. Так и есть, потому что рельеф местности не позволяет строить иначе, заставляя архитектуру подчиняться природе, а не наоборот. Город буквально жмется к скалам, на которых хорошо себя чувствуют разве что птицы да дикие козы. Но дальше скалистое побережье меняется на предгорье, поросшее густым, непроходимым лесом, где тени лежат даже в полдень, создавая приятную прохладу для путника. Там начинаются поля и плантации, благо в местном климате растут почти все сельскохозяйственные культуры, от сахарного тростника до кофе, чей аромат разносится по округе во время сбора урожая.
Центр острова занимают джунгли, густые и молчаливые, хранящие свои тайны под пологом листвы, где жизнь кипела в каждом листе, в каждом насекомом, в каждой капле росы. А в центре – окруженный озером, давно потухший вулкан, увенчанный венцом из застывшей лавы, напоминающим корону забытого короля. Именно он когда-то породил остров, подняв его из морских глубин огнем и яростью, и есть вероятность, что он же его и уничтожит, когда придет срок, но это было где-то там, в далеком будущем, о котором не стоило думать в солнечный день. По крайней мере, в это верят туземцы, живущие вокруг вулкана, и некоторые старики в порту, которые крестятся, когда смотрят в сторону центра острова. Я же привык доверять фактам, а не суевериям. Шесть лет работы репортером в Лондоне, в самых грязных районах Ист-Энда, научили меня одному: дьявол кроется в деталях, в документах, в показаниях свидетелей, а не в легендах, которые рассказывают у костра для туристов. Факты упрямы, они не меняются от силы желания или древнего проклятия, они стоят твердо, как скалы этого острова.
Как бы то ни было, на мой взгляд, здесь ничего не изменилось за те шесть лет, что я провел в Англии. Тот же остров, тот же порт, те же здания, та же неумолимая жара, которая начиналась с рассветом и заканчивалась лишь глубокой ночью, когда бриз приносил облегчение. И я был чертовски рад, потому что все шесть лет отчаянно скучал по всему этому, хотя никогда бы не признался в этом вслух в лондонских пабах, где царил культ холодного равнодушия. Лондонский туман въелся в одежду, в кожу, в легкие, но не в душу. Там я научился многому: писать быстро, думать четко, отсеивая лишнее, как золотоискатель промывает породу, и не курить дешевый табак, несмотря на компанию коллег, которые считали сигару неотъемлемой частью мужского разговора и признаком успеха. Я предпочитал сохранять голову ясной, а легкие чистыми. Это помогало замечать то, что другие упускали: дрожь в руках карманника, ложь в глазах свидетеля, скрытый смысл в официальных отчетах, где правда пряталась между строк, запах опиума от человека, обличавшего пороки. Это было мое оружие, куда более надежное, чем револьвер, который я носил в кобуре под пиджаком лишь для виду, надеясь, что мне никогда не придется его применить по назначению.
Но, кажется, я не с того начал, да? Что же, давайте по порядку, как требуют того правила хорошего тона и полицейские протоколы. Меня зовут Джек Руден, мне двадцать два года, и я возвращаюсь домой после долгого пребывания в Англии, куда меня отправили, читай – сослали, дабы там я «направил свою энергию в правильное русло и получил образование, достойное джентльмена», как выражался дядя в своих письмах. Красиво сказано, не правда ли? Это слова моего дяди, написанные чернилами на дорогой бумаге с гербом, который я так и не удосужился рассмотреть внимательно. На самом деле эту фразу следовало понимать как: «Дорогой племянник. Ты изрядно допек добрых жителей города своими шалостями, драками и чрезмерным любопытством, поэтому езжай-ка отсюда куда-нибудь подальше, и научись там хоть чему-нибудь путному, пока я не нашел для тебя подходящую работу, где ты не сможешь ничего сломать». Убирайся, Джек, в общем.