Андрей Цедрик – Вселенная Райского: (Не)Райская история (страница 9)
День не наступал. За окном висел вечный сумрак, как будто солнце больше не поднимается над Плиссой.
Они решили вернуться к старухе – той, что была "после Варвары".
Но дома на месте не было. Камень, где она сидела, – зарос мхом, словно его не касалась ни одна нога десятки лет.
На камне был вырезан круг.
А в нём – семь имён. Но шестое – стёрто. А седьмое – не было закончено. Лишь первая буква – «М».
– Это всё… как цикл, – Маша прошептала. – Кто-то должен войти в круг. Кто-то должен вспомнить, кем был.
– Чтобы не стать восьмым.
Вдруг раздался плеск из озера. Тяжёлый, будто рухнуло тело.
На поверхности – круги.
И вдали, почти у середины, стояла фигура. На воде. Женщина. И в руках у неё было зеркало.
Она подняла его – и оно отразило Машу, хотя расстояние было почти в сто метров.
И Маша почувствовала: не боль, не страх – воспоминание.
Как она тонет.
Как вода заполняет лёгкие.
Как кто-то держит её за волосы и не даёт всплыть.
Она закричала – и в этот момент из-под воды взвилась чёрная тень, змеёй, и метнулась к берегу.
Они побежали.
Вечером дом наполнился плачем младенца.
Он был везде – из подвала, из розеток, даже из трубы плиты.
Он не прекращался.
Маша закрыла уши, упала на колени. Из её носа пошла кровь.
А в зеркале снова проступили лица.
И они заговорили в унисон:
– Семеро ждут. Один уже рядом.
Выбор сделан.
Смерть не конец, если в ней есть имя.
Позднее. Глубокой ночью.
Маша подошла к Андрею. Он стоял на крыльце.
– Ты не боишься?
– Я – уже часть.
Не боятся те, кто не уйдёт обратно.
– Ты останешься здесь?
Он кивнул. А потом повернулся к ней – и впервые за всё время его глаза были не карими.
Они были чернильно-чёрными. Без зрачков. Без света.
– Прости, – сказал он. – Я… не Андрей.
Маша отступила назад.
Но тень позади неё ожила.
Утро не наступило.
Только серое, вязкое небо, без горизонта. Казалось, деревня Плисса оторвалась от мира и дрейфует в глуши между измерениями, где ни время, ни пространство уже не поддаются разуму.
Маша сидела на полу возле окна.
Руки в одеяле.
Слёзы текли – без истерики, без эмоций. Просто текли, как будто тело само знало, что оно в трауре. Но по кому – она не понимала.
– Андрей… – шёпотом. – Нам надо уехать. Сейчас.
Тишина в ответ.
Она поднялась, пошла в спальню – Андрея там не было. Кровать была аккуратно застелена. И это её напугало больше, чем всё остальное.
Он никогда так не застилал.
На подушке – его телефон. Экран включён. И открыта галерея.
Маша взяла его и замерла.
На фото была она сама, стоящая у озера. Но снимок сделан ночью.
Она в белом, с распущенными волосами. Глаза закрыты.
И у неё всё лицо было покрыто чёрными символами.
Не ручкой. Пеплом.
Дрожащей рукой она листала дальше:
– она же, стоящая по щиколотку в воде,
– она же, держит в руках чучело младенца, сделанное из тряпья,
– она же, целует кого-то в тени…
И последнее фото – Андрей, с пустыми глазами, сидит в воде по грудь, а над ним склонилась она сама, будто шепчет что-то на ухо. Только у неё вместо ног – ил, водоросли и кости.
Маша уронила телефон. Он разбился.
Шаги на чердаке.
Не просто шаги – волочение ног.
Она вздрогнула, схватила фонарь, и, почти не дыша, начала подниматься по скрипучей лестнице.
Стук…
Тихий смех…
Шёпот на белорусском. Старом, с примесью литовского диалекта.
«Ты – не ты. Ты – та, кто пришла.