Андрей Цедрик – Вселенная Райского: (Не)Райская история (страница 5)

– Мы шли к озеру. Оно было чёрным. Вода стояла, как зеркало. Мама держала меня за руку. А потом… её рука стала холодной. Я обернулась – а её уже не было. Только силуэт… в воде. Не отражение. Что-то другое. Смотрело на меня снизу.

Андрей сел рядом.

– Они всегда рядом. Просто не всегда мы их видим.

– Кто – они?

– Плисса не просто деревня. Это… узел. Место, где тоньше всего между «здесь» и «там». Они приходят туда, где слабое место. А дети – всегда уязвимы. Ты была здесь. И оставила след.

Маша провела пальцами по столу. Под ногтем был чёрный песок. Словно с берега озера.

Она встала.

– Покажи мне этот дом. Тот, про который ты говорил. Дом, где не растут зеркала.

Дом стоял на краю деревни, полузарытый в землю. Вросший в землю, как зуб старого великана.

Его окна были заколочены, двери – криво повешены, как будто кто-то торопился покинуть его. Всё вокруг него было мёртвым: трава не росла, деревья стояли, будто выжженные изнутри.

– Здесь жила бабка Варвара, – сказал Андрей. – Она принимала рождённых, и провожала умерших. Она знала, кто «свой», а кто «званый».

– Ты говорил, она умерла?

– Умерла – это громко сказано. Её просто перестали видеть.

Они вошли внутрь. Воздух был тяжёлым. Пахло пеплом, прелым деревом и чем-то… сладковато-гниющим.

Внутри было много рам. Пустых. Без стекла. Без зеркал.

На стенах – старые рисунки. Детские. Но слишком правильные. На них – тени с белыми глазами, женщины с длинными руками, девочки с отсутствующими лицами. И на одном из них – маленькая Маша, стоящая на берегу чёрного озера.

Маша замерла.

– Это я.

– Значит, ты уже была выбрана. Тогда. Они просто ждали, когда ты вернёшься добровольно.

На полу стоял сундук. Он был приоткрыт. Маша потянулась и медленно подняла крышку.

Внутри – только зеркало. Но не простое. Оно не отражало комнату. Оно отражало… другую Плиссу. Ту, где солнце висело чёрным пятном. Где дома были кривыми. Где по земле ползли тени, отбрасывающие людей.

И в этом зеркале Маша увидела себя.

Но не такую, как сейчас. А – старую. Лицо постаревшее. Волосы распущены. Глаза без зрачков.

И рядом с собой – Андрея. Но он стоял за ней, в темноте. В капюшоне. И на его лице была… маска ведьмы.

Маша вскрикнула и отпрянула.

– Это… что это?

Андрей молчал. Он смотрел в зеркало, как в правду, которую давно уже принял.

– Это не сон, Маша. Это… одно из лиц Плиссы. Зеркала здесь не растут, потому что никто не хочет видеть, кем он станет, если останется.

Они вышли из дома молча. Позади него ветер поднял пыль.

И в этой пыли, на мгновение, промелькнула женская фигура с длинной косой, искажённым лицом и глазами, как чернильные ямы. Она смотрела, как дети уходят.

На краю тропы стоял ребёнок. Он держал в руках калину.

Поднял её – и внезапно заговорил взрослым голосом:

– Вернёшься, когда солнце станет чёрным. Твоё имя уже вписано в воду.

И исчез.

В ту ночь в доме снова звенел звонок.

Но теперь – не только Маша слышала его. Теперь и Андрей проснулся в слезах. С криком. И в его руке был зажат обрывок чёрной ткани с белым швом.

Она принадлежала ведьме.

А шов был из волос.

Маша стояла посреди комнаты, прижав ладони к вискам. Мир начал давить, как воздух в самолёте перед падением.

– Сколько раз я здесь была? – выдохнула она. – Сколько раз я уже… заходила в этот дом?

Андрей молчал. Его взгляд не отрывался от пустой рамы, где раньше, судя по пыли, висело зеркало. Он будто прислушивался к тому, чего не было слышно.

– Когда ты была маленькой, – сказал он медленно, – ты приходила сюда с матерью. Тогда ещё никто не знал, что ты… увидела. Что ты услышала.

– Я ничего не помню.

– А что, если это не ты забыла, а они заставили забыть?

Маша шагнула к другой стене. Там висела ещё одна картина. Старая. На ней – девочка, стоящая в болоте по колено. Глаза у неё были чёрные, как дырки. Рядом с ней – женщина с размытым лицом и длинными руками, которые касались плеч девочки.

Внизу картины подпись: «Ты уже была с нами».

Маша тронула раму – и из неё вылетела пыль, смешанная с… пеплом?

– Это не краска. Это – пепел. – прошептала она. – Они рисовали… теми, кто исчез?

Андрей кивнул. Он, похоже, давно знал, но боялся сказать вслух.

– Здесь ничего не умирает просто так. Всё остаётся. Всё, что забыто, оседает в стенах, в земле, в воде.

Маша подошла к старому комоду. Он скрипнул под её пальцами. Один из ящиков открылся сам – словно знал, что она пришла именно за этим.

Внутри лежала фотография. Потемневшая, закопчённая, но с распознаваемыми лицами. Девочка лет шести – с длинной косой и грустными глазами – стояла рядом с… Машей. Текущей Машей.

– Это невозможно… – Маша отшатнулась. – Это… монтаж?

Андрей взял фотографию и начал изучать.

– Нет. Слишком старая. Бумага настоящая. Такая, как печатали до 90-х.

– Но как?

Маша снова взглянула на фото – и увидела, что глаза её копии на фото только сейчас начали смотреть в камеру. До этого они смотрели в сторону.

Она выпустила снимок, и он мягко упал на пол, как мёртвая птица.

– Пошли отсюда. Сейчас же.

Но когда они открыли дверь – за порогом была не улица.

А коридор. Длинный, как больничный, с зелёными облезлыми стенами и лампами, которые моргали в такт пульсу. Пол был из плитки, и откуда-то тянуло сыростью.

– Это не дом Варвары. – сказал Андрей, осматриваясь. – Это… другое.

Маша уже не дышала. Она понимала: Плисса изменилась. Она снова разорвала ткань привычного мира.

Вдоль стен коридора – висят зеркала. Но они не отражали Машу и Андрея. В каждом зеркале – свои сцены. Свои комнаты. Свои версии реальности.

В одном из зеркал Маша увидела свою мать, стоящую на кухне и говорящую по телефону. Она была в молодости. Она смеялась. И вдруг, как будто услышала Машу – повернулась в зеркало и в ужасе закрыла рот рукой.