Андрей Трушкин – Первая борьба за МИР. Книга первая (страница 2)

Сколько Гисгон и его жена ни возносили молитв Танит, справедливо считавшейся покровительницей их рода, богиня не даровала Гисгону сыновей. Уже четыре дочери подрастали в знатной семье, но не было сына, которому рассчитывал передать Гисгон свои знания, свою любовь к Карфагену, свою систему взглядов на жизнь. И сразу после рождения Ганнибала, когда Гамилькар отправлялся на войну с Римом, Гисгон вознес горячие молитвы доброй богине и заперся с женой в своей башне на берегу моря. Только верные рабы были вместе с хозяевами, а через положенное время торжествующий отец вернулся в Карфаген с сыном, после чего также отправился на Сицилию – проклятый остров, ставший могилой армий Республики, как море стало кладбищем ее флота. Та война прославила имя Гамилькара Барки, но не принесла счастья Карфагену. Он потерял более пятисот кораблей, истратил казну на выплаты жалованья наемникам, на слонов, на осадные машины, но все равно проиграл. Унижения добавили безрезультатные просьбы займа в Египте – Птолемеи предпочли выбрать сторону латинян. Хитрые греки сами себя перехитрили. Они рассчитывали, что Рим далеко и не будет им столь опасен, как Карфаген, как и все финикийцы затаивший злобу на наследников империи Александра, жестоко расправившегося с Тиром. Но Рим уже на пороге государств диадохов и не удовлетворится малым. Да и Карфаген, дай ему Мелькарт вернуть былую мощь, не простит пренебрежения.

Карфаген проиграл, оставил Сицилию, был принужден к выплате огромной дани. Затем Гамилькар и Гисгон должны были давить слонами тех, кто воевал с Римом под их командованием. А Рим, воспользовавшись трудностями Республики, отобрал еще и Сардинию с Корсикой. Молодой хищник не остановится и будет вести дело к уничтожению всей державы. Ранее ему не хватило сил, но в следующий раз он своего не упустит. И даже в этой ситуации тупоумная партия земельных аристократов во главе с Ганноном пыталась осудить Гамилькара, упрекая его в самоуправстве, грабежах, незаконных обещаниях, спровоцировавших Ливийскую войну.

Но не только эти политические и военные дрязги омрачали лицо Гисгона, которому следовало бы уже уйти на покой и воспитывать столь долгожданного сына. Уже с юных лет Карталон стал позором для семьи, пятном на ее репутации и положении. Если овалом лица и формой подбородка он походил на отца, то многие иные черты его внешности предоставляли почву для гнусных слухов. Лишь слегка вьющиеся волосы были темными, но совсем не иссиня-черными, как у Ганнибала, младших сыновей Гамилькара Гасдрубала и Магона или еще одного товарища детских игр Адгербала, сына одного из вождей торговой партии Карфагена Гасдрубала. Серые глаза принимали оттенок настроения и могли быть как небесно-голубыми, когда мальчик смеялся, так и серыми, как меч, если он замыкался в себе, тая обиду. Бледный оттенок кожи дал клеветникам – наверняка не обошлось без прихвостней Ганнона – основания смеяться, будто сын Гисгона похож на римлянина. На римлянина! Другие завистники утверждали, что отец, разуверившись в способности жены подарить ему сына, выдает за законного наследника сына, прижитого от рабыни. Разумеется, никто не решился обвинить Гисгона открыто, но слухи отравили ему последние годы жизни. Поэтому он с радостью отправился с Гамилькаром в Испанию, хотя здоровье уже настоятельно требовало от него остаться дома. Дома… Неужели Карфаген, распускавший столь подлые слухи, мог теперь считаться домом для того, кто всю свою жизнь служил отечеству?

Не только отцу приходилось мириться со злопыхателями. Сам Карталон столкнулся с насмешками сверстников, которые с радостью передавали ему разговоры взрослых. Как-то и Ганнибал, покровительственно смотревший на друга с высоты своего годовалого превосходства, назвал его незаконным. Привыкнув молча терпеть оскорбления от окружающих, в этот раз Карталон не выдержал и рассказал отцу. В глубине души опасаясь родительского гнева, мальчик сдержал слезы обиды и поведал только факт оскорбления. Гисгон промолчал, но никогда больше с того дня Ганнибал не повторил этой насмешки.

Сколько раз Карталон расспрашивал мать, просил ее сказать ему, что он настоящий карфагенянин, рассеять его горе. Как бы он был горд услышать, что все насмешки – чушь, с какой радостью бросил бы всем в глаза: «Вы все лжецы». Но мать лишь играла его послушными волосами и утешала. Какое же это утешение, если у самой в глазах стояли слезы. Она ни разу не дала мальчугану усомниться в ее любви, но и не развеяла тревоги. Пытался Карталон задавать жгущий его изнутри хуже раскаленных углей вопрос и отцу. Тот посмеивался и уводил разговор в сторону. И в Карфагене, и потом в Испании Гисгон предпочитал разговаривать с сыном об истории родной державы, о ее стремлениях, о знатных гражданах и их интересах, а главное, о власти. Власть в рассуждениях отца была живым существом, она помыкала людьми, приманивала, а затем обманывала и покидала. Уверовавший в благосклонность власти терял все. Малх и Агафокл, Магониды и мамертинцы, Александр и его полководцы – всех власть одаривала, а затем низвергала на землю. Ни один человек не мог справиться с ней. Карталона всегда интересовал ответ на вопрос, возможно ли победить власть, не быть игрушкой в ее руках, но сделать своей. И поскольку вопрос не касался тайны его рождения, отец дал ответ, оставшийся с сыном на всю жизнь.

– Запомни, сынок, – говорил Гисгон, – власть всегда будет с тобой. Но ты не должен считать ее саму собой разумеющейся. Ты должен биться за нее. Всегда, каждый вдох, каждый выдох ты должен посвящать ей. Она должна стать твоей главной богиней… Ну и не забывай про Танит.

– А как не упустить власть? Упустили ведь ее Пирр и Александр, – спрашивал Карталон.

– А вот тут главный секрет власти. Она не любит дневного света. Обладая властью при свете дня, ты озлобляешь людей гораздо больше, нежели богатством или знатностью. Только твой ум может сравниться с властью в части возбуждения людской зависти. А зависть сильна. Она забирает силу. И вот ты уже не можешь удержать власть, рвешься за ней и падаешь, – продолжал наставления отец.

Твердо запомнил эти беседы Карталон. Если рождение стало сокрытой горечью, о которой он старался не вспоминать, но научился использовать в качестве источника внутренней силы, то разговоры с отцом помнил так, как будто только что расстался с ним. Словно только сейчас видел перед собой седые кудри Гисгона, его умные темные глаза, пронзительный взгляд которых будто буравчиком загонял в него смысл произнесенных фраз.

А затем в Испанию прибыл гонец, принесший траурные вести – скончалась мать Карталона. Получив известия о смерти жены, Гисгон постарел на глазах. Проведя целый день в одиночестве на берегу, ночью он долго разговаривал с Гамилькаром, а вскоре отбыл на родину. Больше Карталон не видел отца. Вернувшись вместе с сыновьями полководца в Карфаген после убийства Барки ориссами, он лишь там узнал, что отец тихо скончался вскоре после возвращения. Тем сильнее запомнился юноше последний разговор, состоявшийся перед самым расставанием.

– Ну похоже, что тебя всему научили, – негромко говорил Гисгон, – ты неплохо скачешь на коне, недурно умеешь управляться с оружием, читаешь на нескольких языках, знаешь все, что знает Ганнибал, да и мои россказни, как я видел, запали тебе в душу. Но теперь учти главное. Барка – лев, и сыновей своих он воспитывал как львят, здесь римляне не погрешили против истины, распространяя все те слухи, над которыми кто-то смеялся, а кто-то злопыхательствовал. А у льва нет друзей. У него есть стая, в которой он главный. А все остальные лишь временные помощники. Никогда не забывай об этом. Твоей целью должно стать выживание и сохранение положения нашего рода. Ты мой наследник, а потому это станет твоей главной обязанностью. Помни об этом.

Легенды гласили, что в далеком Вавилоне одному из царей привиделись огненные буквы на стене, прежде чем город был взят войском великого персидского властителя Кира. Такими буквами стали для Карталона последние слова отца. Он помнил их и утешался этим воспоминанием в моменты, когда родные сестры показывали ему свое превосходство. Безусловно, Карталон видел, что старшие сестры всегда относились к младшим братьям несколько свысока. Но в случае его семьи на это накладывались позорные слухи, а также раздражение родственниц, вызванное тем, что место рядом с Ганнибалом досталось ему, а не их мужьям. Ведь Ганнибалу предначертана яркая судьба. Не может сын Гамилькара, в возрасте девяти лет поклявшийся в вечной ненависти к Риму, сгинуть в безвестности. И тот поток военной добычи, который будет ему сопутствовать, должен попасть в руки достойных, а не наглого юнца, который даже и на карфагенянина толком-то и не похож. Исключение составила лишь Аришат – младшая из сестер. Да, иной раз она тоже показывала брату свое превосходство, но часто в детстве играла и говорила с ним, утешала после ссор со сверстниками. Карталон помнил ее ласковые руки, добрые черные глаза и журчащую речь, но не позволял себе часто предаваться именно этому воспоминанию. Соблюдая наставления отца, он продолжал учиться, в преддверии неизбежной новой войны с Римом начал изучать латынь, а также развивал собственную невозмутимость, игнорируя подначки карфагенских офицеров, а затем и сановников после возвращения в Карфаген. Придет время, и все ответят, а пока надо задуматься о том, какую силу набрал зять Ганнибала Гасдрубал Красавчик, фактически ставший безраздельным хозяином карфагенских владений в Испании.