Андрей Трушкин – Первая борьба за МИР. Книга первая (страница 1)
Первая борьба за МИР
Книга первая
Андрей Николаевич Трушкин
© Андрей Николаевич Трушкин, 2026
ISBN 978-5-0069-6114-2 (т. 1)
ISBN 978-5-0069-6113-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Предисловие от автора
Античная история уже долгое время является моим хобби, дополняющим общие профессиональные интересы. Являясь автором книг по основной специальности, я никогда не оставлял надежду написать исторический роман. Но чему же он должен быть посвящен? Ведь античная история столь многообразна, мифологизирована и романтизирована, что выбрать одну тему из множества кажется крайне сложным занятием. Тем не менее проблемы выбора у меня не было. Тематика борьбы Рима и Карфагена являлась фаворитом за явным преимуществом.
В мировой истории было немало переломных моментов, в которые определялось, по какому же пути пойдет ее течение, что станет основой последующего развития. И не будет преувеличением сказать, что именно таким переломным этапом стали Пунические войны (III—II вв. до н. э.) – под таким названием они изучаются в современной историографии. Нельзя исключать, что при определенном развитии событий они именовались бы Римскими, а мы все жили бы в совершенно другом организационном, культурном, языковом и философском мире. Ведь Рим и Карфаген столкнулись между собой не просто в качестве двух крупных и сильных держав древнего мира. Они были на пороге превращения в империи, несли свой культурный код покоренным народам, переформатировали мир под себя. Их интересы простирались далеко за пределы Италии и Северной Африки. Итог известен – Рим победил, а его культура и институты стали основой развития средиземноморской цивилизации. В случае иного исхода столкновения Средиземноморье могло быть объединено и в значительной мере унифицировано на совершенно ином базисе. Поэтому неудивительно, что столкновение двух великих цивилизаций древности до сих пор привлекает к себе значительное внимание. Нередко можно встретить мнение, что данное столкновение стало первой мировой войной, произошедшей задолго до трагедии, традиционно именуемой подобным образом. Как тут не сослаться на слова В. И. Ленина, положенные на бумагу в работе «К пересмотру партийной программы», датированной аккурат периодом Первой мировой войны: «Империалистские войны тоже бывали и на почве рабства (война Рима с Карфагеном была с обеих сторон империалистской войной), и в средние века, и в эпоху торгового капитализма. Всякую войну, в которой обе воюющие стороны угнетают чужие страны или народности, воюя из-за раздела добычи, из-за того, „кому больше угнетать или грабить“, нельзя не назвать империалистской». То есть внимание данному столкновению уделял политик, вроде бы ставивший во главу угла классовые противоречия, индустриальный характер империализма, на первый взгляд нехарактерные для периода Античности.
Вопросы развития античного общества я оставляю в стороне и отсылаю читателя к замечательной книге Н. А. Машкина «Принципат Августа. Происхождение и социальная сущность» (1949). Обращение к приведенной выше цитате важно тем, что лишний раз подчеркивает тот факт, что в рассматриваемый период мир находился на переломе. И поскольку и в последовавшие за этим века, и, осмелюсь предположить, в века будущие мир неоднократно может оказаться на переломе, имеет смысл вернуться к той борьбе, которая воистину стала первой именно за Мир. Если Л. Н. Толстой противопоставлял войну и мир, то в случае Пунических войн можно утверждать, что именно римский мир (Pax Romana) стал следствием войны. Римский мир же, в свою очередь, стал основой европейской цивилизации, внес выдающийся вклад во все цивилизации современности. Поэтому период его становления непозволительно предавать забвению.
Безусловно, можно создать научную работу, посвященную столкновению латинской и пунической цивилизаций. Но я не являюсь профессиональным историком, а потому книга, которую читатель держит в руках или открыл на экране электронного устройства, является историческим романом. Значительное количество персонажей, упомянутых в ней, существовали в реальности. Надеюсь, что читатель простит несколько вольное обращение с их биографиями и этапами жизненного пути, ведь это право автора.
На море и на суше
Журчание воды за бортом раздражало и врывалось в сознание, не давая заснуть. Впрочем, Карталон отдавал себе отчет в том, что высокая чуткость ощущений была следствием его бессонницы, но никак не причиной. И вода, и неудобное ложе, и мерный звук гребли воспринимались остро ввиду его возбужденного состояния. Завтрашнее прибытие в столицу пунийской Испании, столь грубо именуемой ее жителями Иберией, волновало карфагенянина и лишало отдыха. А как же он был нужен. И именно сейчас сон не шел. Поежившись от холода, Карталон поднялся и, закутавшись в плащ, направился к борту пентеры, уверенно бороздившей воды Внутреннего моря. Напряжение, копившееся последние месяцы, давало о себе знать, заставляло видеть все окружающее в мрачном свете и заражать пессимизмом сподвижников. Поэтому Карталон не удивился, заметив очертания знакомой фигуры у борта корабля. Господин и повелитель также не спал, вместо этого созерцая забортную темноту и погружаясь в размышления. Ночью шаги Карталона, и днем не отличавшиеся тишиной, слышались особенно громко.
– Не спится, Карталон? – тихо спросил Ганнибал.
– Сейчас не до сна, – в личных беседах Карталону, как одному из наиболее приближенных советников, дозволялась определенная вольность, иной раз граничащая с фамильярностью. – Завтра мы прибываем в Новый Карфаген, и начинается наша борьба. Борьба, у которой есть только два завершения – победа или смерть на пути к ней
– Тут ты не прав и сам понимаешь это лучше других, – в темноте Карталон не столько увидел, сколько почувствовал усмешку Ганнибала. – Победа станет этапом следующей борьбы, да и в случае неудачи смерть уготована не каждому из нас. Но ты прав в том, что та часть пути, на которую мы ступили, выходя из Карфагена в море, является наиболее трудной.
Возможно, напряжение, ясно витавшее в воздухе, или ночь над морем подействовали на Ганнибала и внушили ему несвойственное несколько философское настроение. Карталону показалось, что настал благоприятный момент еще раз попробовать убедить своего лидера изменить ранее принятые решения.
– Может, нам все-таки высадиться на сушу не в Новом Карфагене? – завел он уже неоднократно ранее поднимавшийся разговор. – Высадимся на сушу, после чего прибудем в город, пока все ждут тебя с моря. Ввиду возможных нападений иберов защитим тебя доспехами и кругом телохранителей, которых вооружим до зубов. Придя в порт, мы окажемся предоставлены доброй воле наших хозяев.
Он специально сделал упор на хозяевах Нового Карфагена, лишний раз показывая Ганнибалу, что тот будет лишь гостем элиты, уже сформировавшейся на территории пунийской Испании. Последний расчет на самолюбие Баркида. Но и он не оправдался.
– Нет, Карталон. Мы должны прибыть в порт и торжественно встретиться с Красавчиком. Ты ведь не допускаешь, что он нанесет удар немедленно по прибытии. Нет, он будет ждать нашей ошибки. Он осторожен, как всякий торговец. А он именно таков – готов рисковать, но лишь просчитав заранее все шансы. А завтра будет слишком много неопределенности. Он предпочтет выждать. Как и мы. Кроме того, я должен предстать перед войском и командирами во всем блеске. А при твоем предложении мы будем выглядеть жалкой кучкой воров, трусливо пробирающихся в чужой дом. Иди спать, Карталон, завтра будет тяжелый день.
И Ганнибал, подавая пример, отправился к себе. Карталон же остался в одиночестве у борта размышлять о предстоящих опасностях.
«Будь я на месте Красавчика, я бы, наоборот, нанес удар немедленно. Отравление сразу же по приезде, которое можно объяснить лихорадкой, подхваченной еще в путешествии. И сразу решена проблема власти. По крайней мере, в Испании, – думал Карталон, но не решился повторить свои мысли вслух вслед ушедшему вожаку. – Хорошо Ганнибалу, он верит в свою счастливую звезду, его вдохновляет и защищает имя отца. Адгербал спокойно относится к подобным моментам неопределенности, поэтому сейчас крепко спит. А каково тем, кто привык просчитывать все варианты и отдавать предпочтение самому негативному?»
После чего мысли Карталона под мерное журчание волн пошли по привычному кругу.
Отцом Карталона был Гисгон, один из ближайших сподвижников Гамилькара Барки. Его верная служба суффету и стала основой детской дружбы сыновей карфагенских аристократов. Гамилькар со своей стороны способствовал ей, поощряя сына не отвергать товарища игр, невзирая на бедность его семьи. Хоть родовая легенда и возводила происхождение Гисгона к самой Элиссе, но большинство представителей знати Карфагена лишь посмеивались над выжившим из ума стариком, продолжавшим истово верить в самое знатное происхождение, которое только и возможно в Республике. Ведь всем была известна преданность царицы предательски убитому своим братом мужу. Элисса отказала в благосклонности царю варваров Ярбе и предпочла покончить жизнь самоубийством, после чего была ассоциирована с Танит – богиней-девственницей. Казалось бы, какие уж тут потомки. Но в роду Карталона верили в легенду, а Гисгон внушал своим детям, что они являются самыми знатными гражданами Карфагена. Тем не менее древность и знатность семьи не подвергались сомнению, хоть и не принесли ей заметного богатства. Да, Гисгон являлся, как и другие аристократы, владельцем земель, обрабатывавшихся множеством рабов, но земли эти были худые, располагались далеко от Баграды на берегу Внутреннего моря и настолько просолились, что давали слабый урожай и не могли служить источником обогащения. Карталон предполагал, что именно хроническая нехватка денег по сравнению с большинством аристократов и толкнула отца на дружбу с Баркой, которая выглядела, откровенно, противоестественно: самолюбивый суффет, привыкший к беспрекословному подчинению и даже не делившийся замыслами с окружавшими его сподвижниками, и всегда державшийся особняком Гисгон, занявший при Гамилькаре должность ближайшего советника, но при этом, как утверждали злые языки, пользовавшийся любым способом продемонстрировать свою независимость. Однако спаситель Республики, как именовали Гамилькара после подавления восстания наемников, прислушивался к советам старшего товарища, а Гисгон был заметно старше полководца. Со стороны казалось, что нехватка средств не тяготит чудака, гордившегося происхождением от первой царицы, и он вполне счастлив близостью к своему более успешному соратнику. Но была и причина для грусти, регулярно омрачавшей чело карфагенского сенатора.