Андрей Трушкин – Первая борьба за МИР. Книга первая (страница 10)
– Смешно, – обмолвился Карталон. – Нас так долго вводили в этот дворец, лишь бы показать великолепие города. Конечно, он интересно спроектирован – кварталы знати выходят как к морю, так и к суше. Это сделано для того, чтобы любой, кто прибывает в Новый Карфаген, каким бы путем он ни воспользовался, видел его во всем великолепии. Но готов поставить все деньги, что кварталы черни так же ужасны, как и любом городе что на Западе, что на Востоке.
Настроение Адгербала взметнулось ввысь. Да, друг, как всегда, зрит в корень. И понимает, что можно использовать в борьбе. Но пока нужно слушать славословие Красавчика. Тот размахивает руками, намеренно демонстрируя золотой перстень с печаткой Карфагена. Тем сам он лишний раз подчеркивает собственную власть. Выступить против него прямо сейчас невозможно, но хорошо уже то, что он ясно дает понять – Ганнибал для него конкурент, и уступать он не намерен.
Гасдрубал объявляет: сын Гамилькара станет его правой рукой и возглавит конницу. Да, сильный ход – попытка поссорить с Махарбалом, который таким образом отстранен от любимых всадников. Но здесь Красавчик опоздал – ветеран узрел своего кумира в молодом обличье. Махарбал, традиционно плохо скрывающий свои чувства, вполне доволен. Он аплодирует Баркидам и провозглашает очередной тост. Ненависть к Риму не сходит с уст присутствующих. Это и к лучшему – Красавчик не может противостоять желаниям армейской верхушки. А та заинтересована в трофеях. И поддержит Ганнибала, когда для этого придет время…
Квинт Фабий Максим был недоволен собой. И дело заключалось вовсе не в том, что он накричал на жену, которая, в общем-то, и не провинилась перед главой семейства и даже не ворчала, как с ней иногда бывало. И даже не в том, что он обрушился с бранью на сына. Конечно, сын частенько расстраивал дважды консула Римской республики – он хоть и соответствовал римским добродетелям, тем самым укрепляя авторитет отца и его идей в обществе, но ему недоставало той остроты ума, той обстоятельности и уверенности, которые отличали отца и позволили ему стать одним из лидеров Сената. Да и Дит с ним, с Сенатом. Юпитер свидетель, пустопорожние речитативы, зачитываемые по памяти в этом уже давно не отличающемся мудростью учреждении, не доставляли Фабию никакого удовольствия. Разумеется, признаваться открыто в этом нельзя – политические противники, да и ситуативные союзники, немедленно воспользуются подобной промашкой. Но уж свое мнение он в любом случае имеет право составить. Сыну не хватало качеств отца. Жаль. С точки зрения староримской морали Квинт прекрасный сын. Но мораль, основанная на домыслах и упрощенных трактовках истории – это одно, а реальная жизнь – совсем другое. Фабий не сердился на сына за то, что тот не сможет принять из его рук руководство партией, становлению и укреплению которой патриций посвятил всю свою сознательную жизнь. К сожалению, вообще маловато достойных юношей, которым можно было бы передать знамя политической борьбы и доживать отпущенные богами годы в спокойствии, освободив свой ум от ежедневных дрязг. А ведь враги не дремлют. И внешние, тот же Карфаген, и внутренние, которые гораздо опаснее.
Нет, ни жена, ни сын не сделали ничего такого, за что следовало бы их корить. Корить нужно только себя. Всю свою жизнь Фабий воспитывал в себе невозмутимость, тщательно тренировал спокойствие. В детстве сверстники прозвали его Овечкой. Да… Знали бы они, какую власть он приобретет. Впрочем, нет, нельзя думать об этом в подобном ключе. Боги завистливы. Если возгордишься властью, они отомстят и низвергнут с политического Олимпа. Кто-то даже сравнивал спокойствие молодого Квинта со спокойствием овцы, которую забивают на бойне. Но овце надо зажать ноздри и надавить на шею – только тогда она не будет биться, а со стороны будет создаваться впечатление рабской покорности судьбе. Так и Фабий – он сознательно смирял свою душу, пылкую, как и у всех юношей, чтобы успевать осмыслить происходящее вокруг. Нельзя допускать резких высказываний, резких действий. Подобное может повредить, а упущенное уже не наверстать. Его спокойствие и выдержку оценили уже позже. Многие товарищи детских игр уже ушли в царство Плутона и дали Миносу, Радаманту и Эаку последний ответ. А он все еще здесь. И надо отдать должное – нынешние его противники очень достойные. Это-то и пугает.
Сегодня вечером предстоит встреча со Сципионами. Не официальные мероприятия Сената, а частная встреча в узком кругу. Именно она вкупе с вестями из Карфагена и той напряженностью, которая воцарилась в римской политике, и вывела из себя Фабия, вот и кричит он на домашних. Хорошо хоть, не приказал сечь рабов за очередную испорченную муку – сразу бы пошел слух о его избыточной жестокости. А вот жена напугана, сын опечален. Они привыкли к его мягкости, к снисходительности по отношению к домашним. А тут крик, брань. Как плебей какой-то. Надо взять себя в руки. Иначе вечером не удастся вести свою линию со Сципионами. А они не простят промашек.
В результате Фабий расположился в рабочем кабинете, выгнал из прилегающих комнат всю прислугу и поставил на страже верного Аякса. Пусть находится не у самого кабинета, а у ближайших помещений. Если Фабий не сдержит эмоций, не стоит домашним больше этого слышать. А для лучшей работы патриций распорядился принести ему немного вина и холодного мяса. Еда и питье подкрепили его силы. В глубине души даже мелькнула жалость к Юнии – она все эти годы терпеливо сносила его молчаливость, нежелание делиться мыслями относительно будущего. А теперь он на нее накричал. Она же не виновата в том, что Сципионы – Дисово отродье – опять заняли мысли Фабия. Но жалость ненадолго задержалась в мыслях патриция. Вечерний разговор у врагов – вот о чем надо думать.
О да, Сципионы. Сколько Квинт Фабий себя помнил, представители этого семейства проявляли неутолимую тягу к власти. И ладно бы просто тягу. Нет, они стремились вырвать все, забрать себе все институты Римской республики. А там, Геркулес, дай сил этому противостоять, они захотят и царской власти? Вопреки собственным речам, произносимым в Сенате, Фабий не считал, что царская власть являла собой абсолютное зло. Конечно, скажи это плебеям, и они будут кричать, пока тебя не сбросят с Тарпейской скалы. Но ведь и Нума Помпилий, и Тулл Гостилий, и Анк Марций создавали наш народ. Большая часть наших законов исходит еще от царей. Да, Тарквиний Гордый едва не поставил Рим на край гибели, но это могут сделать и республиканские деятели – собственно, Сципионы и есть тому пример. Они не видят границ своей алчности, потворствуют многим низменным инстинктам толпы. А это может привести Республику к гибели.
Если подумать здраво и отвлечься от застарелой вражды, то жадность всего семейства Корнелиев легко объяснима. Род их небогат. Занятие государственных должностей сопряжено с солидными издержками. Вот и стремятся они к обогащению. Настоящий круговорот. Наличие власти толкает их к обогащению. А стремясь к обогащению, они пытаются забрать все больше власти. И абсолютно неразборчивы в средствах. Только прагматичность их союзников Эмилиев удерживает Сципионов от сближения с откровенным сбродом. Тем не менее Публий Корнелий Сципион, который и примет сегодня Фабия, определил двух низкорожденных плебеев в друзья своему сыну. Его брат Гней, получивший за раннюю лысину прозвище Кальв, вместе с Марцеллом не позволяет заключить мир с уже разбитыми галльскими племенами бойев и инсумбров, проживающими на обширных просторах Цизальпинской Галлии. Рассчитывает в свой консулат в будущем году одержать победу и награбить добра. Ну тут только если рабами – других ценностей с галлов не взять. Земля в Италии поделена. Многое осталось за союзниками – этих надо противопоставлять друг другу. Еще неизвестно, не понадобится ли их помощь в борьбе с Карфагеном. Вот и стремятся Сципионы к расширению колоний, к разделу земель в Галльском поле, к торговле. Греческий пес Клеон на их службе откровенно спелся с бандами Авентина, пытается поставить под контроль семейки хлебные ворота Рима – Остию. Все это ведет нас к гибели.
Конечно, Сципионы не видят реальных опасностей. Они рвутся к богатству и власти. Но кто стоит на их пути? Карфаген. Карфаген, который не получилось уничтожить в предыдущую войну. И теперь он сильнее, чем прежде. Да, он слабее нас, и Рим должен победить в новой войне. Но эта схватка будет куда как тяжелее. Мы пройдем по лезвию меча прежде, чем победим. И растеряем свои преимущества. Сейчас наша сила, как бы пафосно все это ни звучало, в единстве – в восхвалении единства Фабий нисколько не отступал от истины. Наши законы и общественные институты позволяют уподобить Республику монолитному камню. Но что произойдет, если схватиться с пунийцами? Эта борьба выпьет все соки из нас. Придется мобилизовать всех, возможно, и часть вольноотпущенников. И что? Земля придет в упадок. И лет через пять люди вернутся к пустырям. Что им останется делать? Расцветет клиентела. Сципионы, награбив на войне, наберут клиентов. Им уподобятся и Клавдии – Марцелл спит и видит, как он станет заметным деятелем и не будет вынужден терпеливо поддерживать Фабиев. А дальше? Институты, не поддерживаемые трудолюбивыми и зажиточными крестьянами, рухнут. В борьбе за власть разные группы аристократов перейдут от подкупа к сражениям частных армий. И что дальше – диктатура? Царство Сципионов? Может быть, и их, а возможно, что и нет. К власти могут прийти совершеннейшие маргиналы. Они до бесконечности будут кричать в Сенате, но ничего не станут делать. И Республика уподобится Карфагену. Вот так мы победим пунийцев и сами станем ими. А потом на нас найдется новый Рим… Нет, нельзя этого допустить.