Андрей Трушкин – Нелегал (страница 4)

– Дед, а чем ты болен, что помирать собрался?

Дед остановился, будто мальчишка, пойманный на месте преступления, нехотя вернулся на лавку, прищурил и без того узкие глаза. Из того что он рассказал, Сёмка понял лишь одно – болезнь неизлечима, и конец неизбежен.

– Жаль вот только, – пробормотал дед, – что ты у меня не подрос, школу не закончил. Ну да Брахман за тобой присмотрит. А хочешь, мать тебя заберет. Только вряд ли ты пожелаешь, чтобы у тебя был другой отец. В общем, думай, Сёмка. И не переживай. Чему быть, того не миновать.

Однако Бадаев-младший вовсе не был согласен с этой пословицей. На следующий же день он помчался к школьной медсестре и стал интересоваться подробностями болезни, о которой он узнал от деда. Та вначале впала в тихую панику, решив, что симптомы, о которых рассказывал Сёмка, на самом деле преследуют его самого. Когда же выяснилось, что он интересуется этим «просто для общего развития», медсестра выгнала его из кабинета. Пришлось Сёмке за новыми сведениями идти в городскую больницу, а когда и врачи стали мямлить ему нечто трудно понятное, Сёмка пошел в библиотеку. Там, продравшись через не один десяток медицинских терминов, он понял, что болезнь действительно неизлечима. В смятенном состоянии духа он двинулся к Брахману и спросил напрямик – правда ли, что Брахман является бодхисатвой, то есть просветленным, приближенным к Будде, и нельзя ли в связи с этим испросить у Будды здоровья для его деда. Брахман не усмехнулся такой наивности. Он свято верил в то, что знания и возможность прикосновения к великим древним тайнам могут совершать настоящие чудеса, но лично он творить их еще не мог.

– Неужели от этой болезни нет никакого лекарства? – недоумевал Сёмка. – Ведь не только дед ею болеет.

– Почему же нет? – удивился Брахман. – Лекарство было, но теперь, к сожалению, его нельзя изготовить. Одна из его составляющих на Земле больше не произрастает.

И он показал мальчику то самое место в тибетском атласе, которое Сёмка позже рассматривал сотни раз. Да, основные ингредиенты для приготовления лекарства экзотичными не были – настойка на травах, сок чеснока, измельченный корень женьшеня… Но главный компонент – трава, которую Брахман именовал как «рубарб», оставался загадкой и для Сёмки, и для самого монаха. Последний высказал несколько предположений – чем именно мог когда-то быть легендарный рубарб – и назвал несколько названий на латыни. Сёмка все аккуратно записал в блокнот и занялся исследовательской деятельностью.

Брахман говорил, что старые монахи, с которыми он встречался в тибетских шринках и в индийских даргхах рассказывали, что трава рубарб действительно когда-то в изобилии произрастала во многих частях света, но потом, будто оскорбившись на людей, не подчиняющихся заветам ни одного бога, скрылась с лица земли. По крохам собирая сведения о рубарбе, Сёмка сделал вывод, что речь, скорее всего, идет об ифедре, по-латыни называющейся «гимнасен». Растение это, судя по описанию в ботанических энциклопедиях, представляло из себя то ли траву, то ли кустарник или карликовые деревья, в чем-то похожие на виноградные лозы. А вообще ученые часто обзывали его паразитом, поскольку оно подобно вьюну обвивалось вокруг других растений и душило их. Произрастала ифедра в холодных регионах западной и восточной Европы. По крайней мере, о ней упоминали Платон и Геродот.

Некоторые ботаники считали, что известная «критская трава», которая еще в дни осады Трои затягивала раны воинов с потрясающей скоростью, являлась какой-то генетической родственницей травы рубарб. Упоминания о рубарбе были обнаружены и в культуре майя и тольтеков в Южной Америке. Древние ученые Китая рассказывали, что трава эта должна находиться в Гималаях и лучше всего собирать ее либо в районе Афганистана, либо Непала или Тибета на высоте от двух с половиной до пяти километров. Носила она и другое китайское название «махуанг» – древние целители использовали ее, как незаменимое средство от различных лихорадок. Рубарб был найден в пустыне Намибия на юго-западе Африки, но это были всего лишь отпечатки его листьев на кусках угля. Рубарб оставил множество следов, как в письменных источниках, так и в геологических наслоениях. Но увы, самого растения ботаники, как ни бились, увидеть не могли со времен Средневековья. После многочисленных неудачных экспедиций спонсоры, или как раньше они назывались – меценаты, оставили попытки обнаружить растение, решив, что данный вид, к сожалению, выродился.

Однако в отличие от ученых Сёмка откопал один факт, о котором они знать не могли – в атласе тибетской медицины упоминалась страна, где произрастает рубарб, и страну эту, после краткого совещания с Брахманом, Сёмка определил, как Японию. Из-за того, что и атлас сохранился в единственном экземпляре, и доступ к нему был строго ограничен, и не все его страницы-свитки монахи дали скопировать, ни один ботаник еще не пытался найти рубарб в Стране Восходящего Солнца. «А вдруг… а вдруг, – подумал Сёмка, – это удастся мне». Нет, не о славе он мечтал, и не о какой-нибудь там Нобелевской премии. В первую очередь ему нужно было спасти деда. Потому что Сёмка был уверен – крепкий организм старика позволит еще долгие годы не только бросать на землю молодых борцов, но и ездить на охоту с беркутом, стрелять из лука, ловить рыбу и неторопливо, под мерное тиканье их домашних ходиков, пить с Сёмкой чай, рассуждая о вечных философских вопросах.

Увы, поделиться своим потрясающим открытием Сёмке было не с кем. Дед с трудом понимал, о чем толкует внук, а когда Бадаев-младший пришел однажды в монастырь, чтобы рассказать все Брахману, того в келье не оказалось. Монахи, делая большие глаза и понижая голос до шепота, сообщили, что Брахман неожиданно впал в самадхи – состояние, которое буддийские авторы описывали как «не сон, не явь, не жизнь и не смерть». Десятый день Брахман без пищи и еды сидел оберегаемый монахами в темной пещере. Сколько он будет пребывать в медитации и вернется ли из путешествия через Семь Хрустальных Небес, никто из монахов сказать Сёмке не мог. Для Сёмки это было ударом. Получалось, что на битву со Смертью он должен был выходить один на один.

Западное побережье США. Силиконовая Долина

Дипломированный врач Майкл Кейдж ездил к самому богатому клиенту Биллу Хейтсу с большой неохотой. Во-первых, потому, что капиталы Билла позволяли пациенту привередничать даже с таким светилом медицины, каким себя считал сам Майкл. Во-вторых, клиент постоянно (будто не доверял своему личному врачу!) устраивал сторонние консилиумы с тем, чтобы выяснить, правильный ли диагноз ему поставили или нет. Впрочем, самый богатый человек планеты – если верить журналу «Форбс», мог покапризничать. И он себе это позволял – иногда даже с лихвой. Правда, до того самого момента… Да, до того самого момента, когда очередные ежедневные анализы показали, что супермиллиардер болен гораздо более серьезной болезнью чем расстройство желудка и банальный осенний насморк. После проверки и перепроверки диагнозов, после консультаций у всех корифеев медицины Америки, Европы, Австралии и даже Японии стало ясно, что никакие деньги Билла уже не спасут. Конечно, ему преподносили истину в наиболее закамуфлированной форме, но отточенные в многочисленных финансовых баталиях мозги Билла работали гораздо быстрее, чем даже операционные системы для компьютеров, на которых он, собственно, и сделал состояние. Билл догадался, что ему подписали приговор.

Вначале такое положение дел его просто взбесило. Почему ему, человеку, который свободно может купить несколько государств вместе с их государственными долгами, не могут оказать медицинской помощи? Майклу пришлось не один день объяснять Биллу, что не все еще на планете подвластно человеку, особенно многочисленные болезни, которые им овладевают. Билл вначале ему не поверил, метался от одного светила к другому, но вскоре понял, что те, кто его обнадеживал, были в первую очередь шарлатанами, а только во вторую – врачами.

Сегодня опять на обследование призвали Майкла и, видит Бог, он бы сейчас с удовольствием отказался от весьма внушительного гонорара, лишь бы не общаться с Биллом. Аккуратно компенсируя на поворотах инерцию своего тяжелого, по сравнению с пластмассовыми мыльницами-легковушками японского производства, «Форда», Майкл подъезжал к элитному району Силиконовой Долины. Именно здесь, выкупив за немерянные деньги немыслимое количество акров калифорнийской земли, и расположил Билл Хейтс одно из своих поместий. Майкл Кейдж знал, что еще за полкилометра до ворот с коваными решетками в викторианском стиле, многочисленные «электронные друзья», как называл их сам Билл Хейтс, просканируют его машину, просмотрят насквозь и сам агрегат, и его владельца. Только в самом начале своей практики он удивлялся – откуда охранники у въезда в поместье всегда знали, кто и на чем к ним приехал. Потом же догадался в чем дело. С Билла станется – может быть, он безопасность своей персоны осуществляет и с подключением какого-нибудь тайного коммерческого спутника. Впрочем, теперь Биллу не помогут даже спутники…

Вздохнув, Майкл выключил радио, наяривавшее до того веселое кантри – не следует сердить клиента, вдруг кто-то из технарей доложит, что пока жизнь Хозяина висит на волоске, его врач слушает по радио лихие шлягеры.