Андрей Толстых – Семейный Апокалипсис (страница 6)

– А когда? Через час уже может быть поздно.

Я сел на табурет, достал точильный камень – тот, что купил вместе с ножом и с тех пор ни разу не использовал – и начал точить. Размеренно, спокойно, будто ничего не случилось. Водил лезвием по камню, проверял остроту на ногте, снова точил.

Внутри у меня всё сжималось от страха. Я не герой. Я рэпер, который читает треки, которые никто не слушает. Я оператор в доставке роллов. Мой главный навык – работа со словом. А сейчас мне предстояло выйти в коридор и встретиться с тем, что раньше было моим соседом.

Я старался держать лицо. Улыбался, даже пошутил про то, что если бы эти твари знали, какой у нас тупой нож, они бы не боялись. Таня не засмеялась. Но я видел, что ей стало чуть легче. Она думала, что я не боюсь.

Ошибалась.

Я боялся так, как не боялся никогда в жизни. Руки дрожали, когда я точил нож. Дыхание сбивалось. Я представлял, как выхожу за дверь, и этот… этот бывший человек бросается на меня. Я представлял, как он кусает меня, и я становлюсь таким же. Я представлял, как Таня смотрит на меня из квартиры, закрывая дверь.

Но я также представлял другое. Я представлял, как мы сидим в этой студии через месяц, потому что боялись выйти, и еда кончилась, и вода кончилась, и Генри уже не лает, потому что нет сил. Это был тупик.

Нож стал острым. Я проверил – лезвие брило волосы на руке.

– Готово, – сказал я.

– Может, не надо? – спросила Таня в последний раз.

– Надо.

Я подошёл к входной двери. Генри стоял рядом, прижавшись к моей ноге. Он смотрел на дверь и больше не рычал. Он просто ждал.

Я взялся за ручку.

И тут меня накрыло странной мыслью. Я не успел записать трек. Тот самый, который сочинял последние две недели. Куплет почти готов, припев крутится в голове, а я его никогда не запишу. Если я сейчас умру или превращусь в зомби, никто никогда не услышит этот трек.

Но потом я подумал о другом. Мне не надо сегодня на работу. Не надо перезванивать клиентам, не надо извиняться за недостачу васаби. Смена у меня только завтра. И если я переживу сегодня, то завтра… Завтра я, наверное, всё равно не пойду на работу.

Я почти обрадовался.

Странно, да? Перед тем как выйти к зомби с кухонным ножом, я радуюсь, что не надо работать.

Я сделал глубокий вдох. Набрал полные лёгкие воздуха, будто собирался нырять под воду и резко открыл дверь.

Она отлетела, ударив во что-то мягкое. Зомби сосед – тот самый, высокий, с бородой – стоял прямо за дверью, и она сбила его с ног. Он упал навзничь, раскинув руки, и я успел заметить, что его левая рука висит странно – вывернута наружу, будто сломана.

Я не стал ждать, пока он поднимется. Я вышел на площадку, толкнул дверь обратно – за мной, но не закрыл, оставил щель, чтобы Таня и Генри могли видеть, что происходит.

Зомби лежал на полу и пытался встать. Движения были нечеловеческими: он поднимался как паук, выгибая спину, упираясь головой в пол, пока ноги не находили опору. Я сжал нож.

– Иди сюда, – сказал я.

Он повернул голову. Глаза – мутные, белые, без зрачков. Рот открыт, из него течёт что-то тёмное. Он издал тот самый звук – влажный, низкий, и двинулся ко мне.

Я не думал. Я просто шагнул навстречу и ударил ножом в глаз.

Глава 4

Я вытащил нож из глаза соседа.

Это было отвратительно. Лезвие вышло с влажным хлюпающим звуком, и на коврике у двери осталось тёмное пятно. Рука дрожала. Не от страха – от адреналина, который всё ещё кипел в крови. Я смотрел на тело. Бородатый, худой, в грязной толстовке. Теперь мёртвый. По-настоящему мёртвый, а не тот ходячий ужас, каким он был минуту назад.

Я не успел перевести дыхание.

Из полумрака коридора, хромая, волоча левую ногу, шла соседка. Студентка. Та самая, тучная девушка в очках, которая всегда включала попсу по ночам и смеялась с подругами. Сейчас её очки были разбиты, одно стекло треснуло, из-под него сочилось что-то красное. Она не кричала. Она издавала тот же звук, что и бородатый – низкое, влажное, нечеловеческое мычание.

Она шла на меня.

Я не думал. Адреналин ещё не отпустил, он толкал меня вперёд, заставлял действовать, пока страх не вернулся. Я бросился на неё сам.

В этот раз я целился в глаз. Я помнил – из фильмов и книг, которые читал когда-то от скуки – что таких тварей убивает только повреждение мозга. Шея, грудь, сердце – это всё не работает. Только голова. Только мозг.

Но я промахнулся.

Она качнулась в сторону, и нож скользнул по её виску, рассек кожу, но не вошёл в череп. Она рванулась ко мне, разинув рот, и я едва успел отшатнуться. Её зубы клацнули в сантиметре от моего плеча. Запах – сладковато-гнилостный – ударил в нос.

Я не стал отступать. Я навалился на неё всем телом, толкнул назад, к стене. Она была тяжёлой – все её сто шестьдесят килограммов живого веса, которые теперь стали мёртвым грузом. Мы вместе рухнули на пол, я сверху. Она извивалась, пытаясь укусить меня за руку, за плечо, за лицо. Я прижал её левой рукой за горло – кожа была холодной и липкой – а правой снова и снова втыкал нож в глаз.

Я не попал с первого раза. Со второго – тоже. Нож скользил по скуле, по надбровью, застревал в мягких тканях, но не входил в глазницу. Она царапала мою куртку, и я чувствовал, как её ногти рвут ткань. Я ударил ещё раз. Ещё. Ещё.

На пятый или шестой раз лезвие вошло. Сопротивление было странным – не как у живого, а как у перезрелого фрукта. Твёрдая оболочка, а внутри – пустота. Я провернул нож. Она дёрнулась и замерла.

Я сидел на ней, тяжело дыша, и смотрел на свою руку. Она была в крови по локоть. Чужой. И своей – я порезал палец о треснувшее стекло её очков. Кровь капала на её лицо, смешивалась с тем, что уже было там.

Я встал.

Ноги дрожали. Я отошёл к стене, прислонился, закрыл глаза. Сделал вдох. Выдох. Вдох.

«Не сейчас, – сказал я себе. – Не сейчас. У тебя ещё куча работы».

На этаже было шестнадцать дверей. Пятнадцать чужих, одна наша. Я должен был проверить каждую. Потому что если где-то за одной из них прячется ещё один такой… или не прячется, а ждёт, когда я уйду, чтобы выломать нашу дверь и добраться до Тани и Генри…

Я не мог этого допустить.

Я пошёл вдоль коридора. Первая дверь – напротив нашей. Пожилая пара, тихие, вежливые. Я постучал. Никто не ответил. Дёрнул ручку – заперто. Хорошо. Плохо только то, что я не знал, живы ли они. Но хотя бы заперлись.

Вторая дверь – через одну от нашей. Не знаю, кто там живёт. Закрыто. Третья – закрыто. Четвёртая, пятая, шестая…

Я шёл и считал. Закрыто. Закрыто. Закрыто.

Седьмая дверь – соседа-наркомана. Та самая, из которой вышли двое. Она была приоткрыта.

Я толкнул её ногой. Петли противно скрипнули.

Квартира была маленькой студией, как у нас. Но в ней не было мебели, только грязный матрас на полу, горы окурков в банке из-под майонеза, какой-то почти пустой зиплок на подоконнике. Освещение было так себе. Но света хватало, чтобы увидеть то, что было в центре комнаты.

Зомби в джинсовом костюме доедал женщину.

Я не знаю, кем она была. Может, подругой соседа. Может, случайной жертвой. Она лежала на спине, руки раскинуты, голова повёрнута вбок. Её голова была повреждена – кто-то или что-то размозжило ей череп, и мозг вытек наружу. Она не поднялась. И уже не поднимется.

Зомби повернулся ко мне.

Это был мужчина лет сорока, полный, с седеющей бородой. Джинсовая куртка застёгнута на все пуговицы, на груди – тёмное пятно. Он смотрел на меня мутными глазами, и его челюсть двигалась, пережёвывая что-то, чего я не хотел разглядывать.

Он бросился на меня.

Я выставил нож вперёд. Ударил. Навык, рефлекс, что угодно – но я ударил не в голову. Лезвие вошло ему в грудь, прямо в грудину, и застряло. Я дёрнул – нож не выходил. Засел в кости.

Зомби даже не заметил. Он схватил меня за куртку, притянул к себе. Я чувствовал его дыхание – холодное, с запахом разложения. Он тянулся к моему лицу, раскрыв рот, и я вцепился ему в горло свободной рукой, пытаясь оттолкнуть. Бесполезно. Силы у него было больше, чем у живого человека.

Я выпустил рукоятку ножа. Понял, что если сейчас не сделаю что-то, то умру. Или хуже.

Моя рука нашарила что-то на столе – я стоял рядом, в двух шагах от матраса. Холодный, шершавый металл. Пепельница. Тяжёлая, чугунная, доверху набитая окурками и пеплом. Я высыпал содержимое одним движением, не глядя, и со всей силы ударил зомби по голове.

Он качнулся, но не упал. Разжал одну руку, схватил меня за запястье. Я ударил снова. Кровь и что-то ещё брызнули на моё лицо. Он всё ещё стоял. Он тянул меня к себе, к своим зубам.

Я дёрнул его на себя.

Это был рискованный манёвр – вместо того, чтобы отталкивать, я потянул. Он потерял равновесие, наклонился вперёд, и я, используя его инерцию, навалился сверху. Мы снова упали. Я сидел на нём, как минуту назад сидел на студентке, и бил. Бил пепельницей по голове. Раз. Два. Три. Четыре.

Я не считал.

Я бил, пока не перестало что-то хрустеть под пепельницей. Пока его руки не упали на пол и не замерли. Пока я не понял, что в его голове ничего не осталось, что могло бы заставить его двигаться.

Я отбросил пепельницу в сторону. Она упала на линолеум с глухим стуком.

В комнате воняло. Кровью, нечистотами, чем-то сладким, от чего тошнило. Я сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел на свои руки. Красные до локтей. Нож всё ещё торчал из груди зомби в джинсовом костюме. Я даже не стал его вытаскивать.