Андрей Толстых – Семейный Апокалипсис (страница 4)
Лёня вышел на кухню, достал телефон и начал искать карту.
Чита. Шесть тысяч километров. И зомби по всей дороге. И семья, которая ждёт от него решений всех проблем.
– Едем послезавтра, – сказал он, вернувшись в комнату. – Завтра я займусь бензином. Нам нужно много. Очень много.
– А где ты возьмёшь столько бензина в городе, где всё горит? – спросила Алёна сквозь слёзы, ожидая что муж одумается.
Лёня улыбнулся. Невесело, но уверенно.
– Договорюсь, – сказал он. – Ты же знаешь, это я умею.
Он подошёл к окну. За стеклом темнел Кингисепп. Спокойный, почти нормальный. Ещё.
Лёня подумал о своей девятке, о том, как она поведёт себя на трассе, если придётся уходить от погони. Подумал о матери, которая вцепилась в идею спасти свою мать, и не отпустит, даже если все вокруг будут говорить, что это безумие. Подумал о брате, который боится, но не говорит. О жене, которая плачет, но остаётся. О маленьком Ване, который ничего не понимает и спит сейчас у телевизора. О Бабушке, которая даже не знает, что они приедут
«Что ж, – подумал он. – Значит, Чита. Значит, через всю страну. Значит, будем выкручиваться».
Он сел за стол, открыл блокнот и начал писать список:
Список был длинным. Но времени – до послезавтра.
Лёня посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Завтра встанет рано, объедет всех знакомых, кто может помочь с топливом. Игнат не отвечает – значит, поедет к нему сам. У него был свой человек на заправке. Ещё один – в автосервисе. Ещё один – на складе ГСМ.
Оставалось только договориться.
Олеся Петровна сидела на балконе и смотрела в темноту. Она не плакала. Она вообще редко плакала. Но сейчас у неё внутри всё дрожало – не от страха, от неизвестности. Телефон её матери не отвечает. И никто не знает, что там происходит.
«Я доберусь, мама, – подумала она. – Чего бы это ни стоило».
Коля сидел в своей комнате – бывшей комнате Лёни, где теперь стоял раскладной диван – и смотрел в потолок. Ему было страшно. И он не знал, как с этим справиться. Обычно он сам стойко решал свои проблемы, но в этот раз было гораздо сложнее. Но с ним были мать и брат, которым он верил.
«А если они оба не справятся?» – подумал он. И тут же отогнал эту мысль.
Алёна уложила Ваню спать, выключила свет и легла рядом с мужем. Он уже почти заснул – голова тяжёлая, руки пахнут бензином и мылом, под глазами круги.
– Лёнь, – прошептала она. – Мы правда поедем?
– Правда, – ответил он, не открывая глаз.
– А если не доедем?
– Доедем.
– Откуда ты знаешь?
Он повернулся к ней, открыл глаза. Усталые, но спокойные.
– Потому что я обещал. А я свои обещания держу.
Она ничего не сказала. Только прижалась к нему и закрыла глаза.
За окном темнел Кингисепп. Город, который ещё не знал, что завтра начнётся что-то страшное. Или уже знал, но молчал.
Лёня спал и видел во сне девятку. Она ехала по пустой трассе, и небо было чистым, и никого вокруг – только ветер и дорога. А впереди, за тысячами километров, была Чита, которую он с таким трудом покинул и теперь вынужден туда вернуться.
Он грустно улыбнулся во сне и повернулся на другой бок.
Завтра нужно было запасаться бензином.
А послезавтра – ехать в дорогу.
Глава 3
Вечер прошёл спокойно. Настолько спокойно, что это само по себе было подозрительно.
После того как Таня влетела в квартиру, хлопнула дверью и мы отдышались, ничего не происходило. За стеной не орали, не долбила музыка, не слышалось шагов. Даже Генри, который обычно к ночи успокаивался и забирался на диван, на этот раз почти не отходил от двери. Он лежал на полу в прихожей, положив морду на лапы, и смотрел на дверную ручку. Не скулил, не рычал. Просто смотрел.
– Генри, иди сюда, – позвал я.
Он вильнул хвостом, но не двинулся с места.
– Оставь его, – сказала Таня, поправляя плед на диване. – Он чувствует что-то.
– Что он может чувствовать? За стеной тишина.
– Вот именно. Тишина. В нашем районе. Во вторник вечером. Это ненормально, Дим.
Я не стал спорить. Она была права.
Мы легли спать рано. Я обнял Таню, Генри в конце концов забрался к нам в ноги и уснул, вздрагивая во сне. За окном было темно и тихо. Иногда мне казалось, что я слышу далёкие крики, но, может быть, это просто ветер.
В среду утром я проснулся от того, что Таня гремела сковородкой на кухонном уголке.
– Доброе утро, – сказала она, не оборачиваясь. – Будет яичница с беконом. Для Генри уже рис с фаршем на пару.
– Было бы здорово, если бы ещё с ним не пришлось сейчас никуда вылазить. – пробормотал я, садясь на диване.
–Если приучишь его к унитазу, так и быть, можешь ходить с ним реже.
Она улыбнулась, и мне стало легче. Вчерашний страх ещё не отпустил до конца, но утро снимает половину проблем. Солнце, пусть и серое, пробивалось сквозь облака. Я потянулся, зевнул и посмотрел на Хэнка. Пёс сидел в прихожей. Опять. На том же месте, что и вчера. Глядя на дверь.
– Он там всю ночь? – спросил я.
– Не знаю, – Таня помешивала яйца. – Я просыпалась в четыре – он сидел там. В семь – сидел. Может, ему нравится.
– Ему не нравится. Он боится.
– Чего?
– Не знаю. Но боится.
Я подошёл к Генри, присел на корточки. Пёс посмотрел на меня, потом снова на дверь. Я погладил его за ухом. Шерсть была сухой, но сам он был напряжён, как струна.
Всё будет хорошо, – сказал я. – Мы пока никуда не выходим сегодня. У нас выходной. Торопиться некуда.
Он тихо вздохнул и положил голову мне на колено.
Мы позавтракали. Яичница с беконом удалась на славу – Таня умела готовить простые вещи так, что они казались деликатесами. Генри сжевал свой рис с фаршем за минуту, потом подошёл к миске с водой и долго пил, будто готовился к забегу. Но к двери не вернулся. Лёг на своё место под столом и уснул.
До обеда я пытался сочинять текст. Вчерашний куплет рассыпался, как гнилая ткань. Я написал три строчки, потом стёр их. Написал другие – стёр снова. Голова была пустой, как консервная банка после того, как из неё всё выгребли.
– Может, погуляешь с Генри? – предложила Аня где-то в час. – Он уже заскучал. Да и тебе свежий воздух не помешает.
Я посмотрел на Генри. Он дремал, но при слове «гулять» уши навострились. Потом он перевёл взгляд на дверь, и его хвост, только что бодро вилявший, замер.
– Не хочет, – сказал я.