Андрей Толстых – Семейный Апокалипсис (страница 1)

Андрей Толстых

Семейный Апокалипсис

Семейный Апокалипсис

Глава 1

Меня зовут Дима, мне двадцать девять, и я читаю рэп, который никто не слушает.

Ну, то есть технически его кто-то слушает. Вчера, например, пятеро человек поставили лайк под треком «Вечерний туман». Я пересчитывал. Три раза. Ещё мой пёс Генри периодически ходит по комнате, когда я записываю куплеты, и одобрительно виляет хвостом. Если, конечно, это можно считать за прослушивание.

Правда в том, что я хорош в своём деле. Не отличный, не гениальный, но хорош. Я чувствую ритм, умею укладывать текст в бит, знаю, где сделать паузу, а где выдохнуть. Проблема в другом. Мои треки уходят неизвестно куда. На стриминги я их выкладываю сам, но слушателей почти нет. Друзья говорят, что у меня «некоммерческий звук». Я не до конца понимаю, что это значит, но звучит как приговор.

За съёмную квартиру я плачу из доходов от удалённой работы – я оператор в доставке роллов «Филадельфия». Смешно звучит, да? Рэпер и оператор доставки. Но работа простая: сидишь в веб-интерфейсе, принимаешь заказы, перезваниваешь клиентам. Десять тысяч в неделю за три смены. Не богатство, но на корм Генри и на запись треков хватает.

Так, ладно. Не хочу, чтобы глава начиналась с нытья.

Начну с другого.

Сегодня был странный день. Я понял это ещё утром, когда Генри не стал прыгать с утра, требуя выгула. Вместо этого он лежал на диване, положив рыжую морду на лапы, и смотрел на дверь. Не рычал. Не скулил. Просто смотрел. Так обычно смотрят люди, которые что-то знают, но не хотят тебя пугать.

– Генри, ты чего? – спросил я, натягивая домашние штаны.

Пёс перевёл взгляд на меня, потом снова на дверь. Я почесал его за ухом. Шерсть была сухой, нос – мокрым. Ветеринар говорила, что у Генри тревожное расстройство, прописала ему капли на ночь, но они не особо помогали. Пёс боялся громких звуков, одиночества, резких движений и почему-то пылесоса.

Я назвал его в честь Генри Чинаски – альтер эго Буковски. Думал, будет крутой пёс-алкоголик, который писает в раковину и ругается с соседями. И получилось – как корабль назовёшь, так и поплывёт. Генри оказался самым тревожным псом на районе. Боится громких звуков, плачет, когда я ухожу в магазин, и однажды разрыдался, потому что я сказал, что буду записывать альбом и ему придëтся это слушать. Буковски бы гордился, наверное.

С одиночеством у нас была отдельная история. Генри нельзя было оставлять одного дома даже на пару часов. Начинался конец света: вой, разодранный диван, лужи в прихожке. Мы с Таней пробовали разные методы – игрушки, капли, феромоны, даже включали ему на ноутбуке аудиокниги. Однажды он успокоился под голос диктора, который читал «Краткую историю космоса». С тех пор мы иногда оставляли ему космос. Не спрашивайте, я сам не понимаю.

Выгуляли мы его быстро. В Мурино в восемь утра ещё никого нет, только такие же собачники, которые молча кивают друг другу и делают вид, что не слушают, о чём ты говоришь с собакой. Я говорил с Генри так, будто он человек. И он, если честно, понимал.

– Сегодня у нас куча планов, – сказал я ему, когда мы зашли обратно в лифт. – Я поработаю над текстом, потом смену отсижу, потом Таня придёт, и мы посмотрим какой-нибудь ужастик. Ты ляжешь у нас на коленях и будешь притворяться, что не боишься, а испугаешься и убежишь в коридор.

Генри вильнул хвостом. Лифт поднимался на девятнадцатый этаж. Внутри пахло чужими ужинами и дешёвым стиральным порошком.

Квартира у нас – двадцать квадратов. Студия на Воронцовском бульваре. Аренда – двадцать тысяч, плюс коммуналка зимой доходит до пяти. Всё в одной комнате: диван, на котором мы спим, мой рабочий стол с микрофоном и компом, кухонный уголок, шкаф и маленькая прихожая. Многофункциональный диван. Днём он диван, ночью – наша кровать. Мы уже пять лет так живём, и знаете – это нормально. Мы из Читы, уверен, что когда-нибудь купим свою двушку в Питере. Но пока вот так.

Я сел за стол, включил комп, открыл проект, над которым работал последние две недели. Бит я купил у одного знакомого битмейкера из Новосибирска за три тысячи. Хороший такой, грустный, с фортепиано и низким басом. Под него хотелось читать что-то про этот город, про серое небо и вечные пробки. Я набросал пару строчек, перечитал, стёр. Не то.

Наушники у меня новые, хоть и китайские– заказывал с доставкой, ждал три недели. Звук у них неплохой, хотя вокал иногда гуляет. Но они мои, и это уже хорошо.

Таня у меня инженер, четвёртый курс специалитета. Изучает эксплуатацию радиотехнического оборудования. Я, честно, не очень понимаю, что это значит, но звучит серьёзно. Она рассказывала про какие-то радиолокационные системы, про настройку частот, про то, как антенны работают. Я кивал и думал, что мы оба работаем со звуком, только по-разному. Она – с радиоволнами, я – с голосом.

Вместе мы пять лет. Встретились в Питере, хотя оба из Читы. Смешно: нужно было уехать за тысячу километров, чтобы найти человека, который вырос на той же улице в Забайкалье.

У нас часто разные взгляды. На фильмы, на музыку, на то, как правильно складывать одежду. Она любит порядок, я – творческий беспорядок. Но мы всегда стараемся прийти к компромиссу. Я убираю со стола кружки, она не трогает мои провода. Я мою посуду, она терпит мои репетиции по вечерам.

И конечно же – ревность.

Я не буду притворяться, что это не моя проблема. В группе у Тани из двадцати человек только две девушки, остальные парни. И я знаю, что она меня не обманывает, но всё равно внутри что-то скребёт, когда она задерживается на парах. Поэтому у нас с ней правило: она всегда на связи. Не чтобы я проверял – я ей доверяю. Просто так спокойнее. Таня говорит, что понимает. И правда: сама всегда пишет, где она, с кем, когда будет дома.

Так прошло утро. Я переписал первый куплет, потом стёр его и написал заново. Генри дремал под столом, иногда вздыхая во сне. За окном было серое небо – обычное питерское небо.

Потом я встал налить кофе и заметил тишину.

Это трудно объяснить, если ты не жил в Мурино. Здесь всегда шумно. Всегда.

Сосед слева – парень лет тридцати, наркоман. Высокий, худой, с бородой сантиметров пятнадцать, неухоженной, как будто он её не расчёсывал никогда. Лицо бледное, с тёмными кругами под глазами. Одежда всегда мешковатая, грязная. У него постоянно кто-то сидит – такие же или местные алкаши. Орут, спорят, дерутся. И он любит громкую музыку – тяжёлую электронику на низких частотах, от которой у Генри начинает трястись подбородок.

Соседка справа – студентка. Ей, наверное, двадцать один или двадцать два. Ростом около ста шестидесяти, тучная, в толстых очках, которые постоянно сползают на нос. Волосы собирает в небрежный пучок. По ночам включает попсу на полную, громко смеётся с подругами, топает, поёт. Они курят на лестничной клетке, и запах дешёвых сигарет пробивается к нам даже через закрытую дверь.

Зато соседи напротив – пожилая пара. Тихие, вежливые. Если встречают в коридоре, здороваются, улыбаются, никогда не жалуются. Я даже не знаю, живы ли они ещё – дверь их закрыта всегда, ни звука, ни шагов. Может, уехали на дачу. Мы с Таней иногда гадаем, но так и не узнали.

Сегодня был вторник. И было тихо.

Слева не орали и не долбила музыка. Справа не смеялись, не топали и не пели. Я постоял минуту, прислушиваясь. Слышал только, как Генри возится под столом и где-то далеко внизу сигналит машина.

Я отхлебнул кофе и вернулся к тексту. Но мысли разбегались.

В одиннадцать началась моя смена. Заказов было мало. Во вторник обычно мало. Я ответил на три чата, перезвонил женщине, которой привезли не тот ролл. Она была уставшая. Я её понимал.

В обед я достал из холодильника курицу и рис. Поставил вариться. Генри сидел рядом и смотрел голодными глазами – первый раз за день проявил интерес к еде.

Я погладил его и вспомнил, как мы с Таней решили не держать оружие дома. Мне вообще нравится оружие, хотя я в нём не особо понимаю. Как что-то из фильмов – красивое, мощное, опасное. Но Таня сказала: «Пистолет дома – это больше шансов, что ты или я случайно выстрелим, чем что мы спасём мир». Я тогда ещё пошутил: «А если зомби-апокалипсис?» Она ответила серьёзно: «Когда начнётся, тогда и посмотрим, а пока никакого оружия». Я решил не спорить. Да и незачем спорить, когда она говорит уверенно, а меня этот вопрос не сильно беспокоил. Так что оружия у нас нет. И это, наверное, правильно.

Но в тот день где-то под ложечкой сосало. От предчувствия.

Часа в четыре я позвонил Тане. Она ответила после второго гудка.

– Привет. Что-то случилось?

– Нет, – соврал я. – Просто Хэнк странный. И тихо у соседей.

– Может, уехали? – она говорила будто сквозь вату. – У меня последняя пара, я приеду около семи. Ты приготовил?

– Да. Рис с курицей.

– Боже, опять рис.

– Ты одна? – спросил я, тактично проигнорировав её недовольство.

– В библиотеке. Но тут странное. В коридорах полиция. И по радио объявили оставаться на местах. Что-то про беспорядки в городе.

– Какие беспорядки?

– Не знаю. Я вышла в холл – люди смотрят новости. Лица у всех странные. И связь как-то плохо работает.

Я посмотрел на Генри. Он сидел у двери и смотрел на неё не мигая.

– Тань, будь осторожнее.

– Я позвоню, как выйду.

Мы попрощались.