Андрей Толстых – Последний Крылов (страница 4)

Он попробовал сесть. Получилось – но деревенеющие мышцы взвыли от боли, а перед глазами поплыли черные круги. Пришлось схватиться за спинку кровати и так сидеть, покачиваясь, пока зрение снова стало ясным.

Ноги коснулись холодного пола. Сергей опустил ступни – чужие, узкие, с длинными пальцами – и с удивлением понял, что босиком стоять приятно. Доски были тёплыми, гладкими от времени. Дом жил своей жизнью: где-то скрипело, вздыхало, оседало, как старик в кресле у камина.

Он сделал шаг. Второй. Стена качнулась, но он устоял. Третий – и он уже стоял посреди комнаты, держась за спинку стула, чувствуя каждым позвонком, насколько слабо это тело. Парень, что жил здесь до него, умирал долго и тяжело. Хворь высосала из него силы, оставив только оболочку.

С трудом переставляя ноги, Сергей добрался до окна. Отодвинул тяжёлую портьеру – та метнула в лицо облако пыли – и прижался лбом к холодному стеклу.

То, что он увидел, заставило сердце забиться быстрее.

Бескрайние поля, уходящие к горизонту. Серые от низких облаков, покрытые пожухлой стернёй, с редкими островками берёзовых рощ. Дорога – грунтовая, разбитая колёсами, уходит вдаль и теряется среди холмов. Ни одного столба ЛЭП. Ни одного автомобиля. Вместо домов, которые он привык видеть, – деревянные избы с соломенными крышами, разбросанные так далеко друг от друга, что казались случайно выпавшими из чьей-то ладони семенами.

И небо. Небо было другим. Не московское, серое и низкое, а какое-то бесконечно глубокое, даже сквозь облака проступал оттенок синевы, которого Сергей никогда не видел. Будто кто-то смешал лазурь с молоком.

Средневековье. Настоящее, без прикрас. Без рыцарей на белых конях и принцесс в башнях. Быт, грязь, бедность и люди, которые пашут землю от зари до зари, чтобы не умереть с голоду.

И в этом мире ему предстояло жить.

– Ты встал, – голос Клавдии за спиной прозвучал не столько упрёком, сколько просто констатацией факта. – Упрямый, как все Крыловы.

Сергей медленно обернулся. Бабушка стояла в дверях, прижимая к груди глиняный горшок, от которого тянуло паром и чем-то съестным. Похлёбка, понял он. Или каша. В животе заурчало – тело требовало еды с такой яростью, что стало трудно дышать.

– Мне нужно знать, – сказал Сергей, встречаясь с её серыми, прозрачными глазами. – Всё, что происходит. Моя болезнь. Дом. Деньги. И что случилось с... с моими родителями.

Он чуть не сказал «с его родителями», но вовремя поймал себя. Для неё он был Максимом. Её внуком. Единственным, кто остался.

Клавдия поставила горшок на стол, села на табурет, жестом приглашая его сесть напротив. Сергей повиновался – ноги дрожали, и расстояние в три шага далось ему с трудом.

– Твои родители, – начала она глухо, – погибли не от хвори. Я тебе раньше не говорила. Думала, ты ещё мал. Но сейчас... – она вздохнула, провела ладонью по лицу, будто стирая усталость. – Сейчас ты почти взрослый. И имеешь право знать.

Сергей замер.

– Их убили, – сказала Клавдия. И голос её не дрогнул. – Не разбойники, не соседи. Свои же. Дворяне. Те, кому Крыловы перешли дорогу.

– Кто? – спросил Сергей, и в этом чужом горле вдруг проснулась чужая же, но оттого не менее острая ненависть.

– Потом, – отрезала бабушка. – Сначала тебе нужно встать на ноги. И не просто встать, а... – она помолчала, подбирая слова. – Ты потомственный менталист, Максим. Как твой отец. Как дед. Как весь наш род.

Менталист.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень.

– Магия? – вырвалось у Сергея прежде, чем он успел подумать.

Клавдия медленно кивнула. И в её глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то, похожее на надежду.

– Магия, внук. Та, что течёт в крови Крыловых с незапамятных времён. Та, что, возможно, спасла тебе жизнь – потому что обычные люди не выходят из семидневной горячки с пустыми глазами и вопросами о том, где они находятся.

Она пододвинула к нему ложку – деревянную, грубо вырезанную.

– Ешь. Завтра начнём заниматься. Но ты должен понять сразу: ты ничего не умеешь. Твой отец не успел тебя обучить – умер, когда тебе было четырнадцать. Всё, что ты знаешь о ментальной магии – это детские игры, лепет, который ты слышал от него. Так что мы начинаем с нуля.

Сергей взял ложку. Рука не дрожала. Внутри, там, где минуту назад была только слабость и страх, зарождалось что-то новое. Твёрдое. Упрямое.

Он не выбирал эту жизнь. Не выбирал это тело, эту бабушку, этот мир без интернета и горячей воды. Он вообще ничего не выбирал – его просто швырнуло сюда из милости, как щенка, которого хозяйка не утопила, а подбросила к чужим дверям.

Но теперь у него была цель. Не гитара. Не дешёвое уважение. А кое-что покрупнее.

Выжить. Научиться. И, может быть, когда-нибудь вернуть долг тем, кто убил родителей Максима – тех, чьим именем он теперь называл себя.

Он зачерпнул густую, пахнущую салом и укропом кашу, отправил в рот. Вкус был чужим – но не противным. Живот одобрительно заворчал.

– Бабушка, – сказал Сергей, и это слово впервые прозвучало естественно. – А магия – это сложно?

Клавдия Степановна усмехнулась – первый раз за всё время. Усмешка вышла кривоватой, но не злой.

– Сложно, – ответила она. – Посложнее твоего упрямства. Но ты – Крылов. А Крыловы всегда предпочитали невозможное – простому.

За окном ветер раскачивал голые ветки старой берёзы. Где-то вдалеке прокричала птица – не воробей и не ворона, а кто-то с голосом низким, трубным, незнакомым.

Мир «Земля 1205» принимал нового жильца.

Он ещё не знал, что ждёт его впереди. Не знал, какие силы охотятся за родом Крыловых. Не знал, что его магический дар – не просто семейная привилегия, а смертный приговор в тех кругах, о которых он пока не догадывается.

Но он знал главное: он больше не Сергей, умерший как недалëкий воришка.

Он – Максим.

И его история только начиналась.

Глава 3. Первый урок

Ночь прошла тяжело.

Сергей – нет, Максим, он должен был привыкать – лежал на жёсткой постели, укрытый шерстяным одеялом, и смотрел в потолок. Травы на балках шевелились от сквозняка, отбрасывая причудливые тени, похожие на танцующих призраков. Где-то за стеной поскрипывала половица – бабушка Клавдия не спала, ходила по дому, что-то переставляла, гремела горшками. Дом жил своей ночной жизнью, полной звуков, которых Максим никогда не слышал в панельной девятиэтажке: шуршание мышей за плинтусами, тяжёлые вздохи старых балок, далёкий крик ночной птицы – низкий, гортанный, похожий на плач.

Воспоминания о прошлой жизни – о жизни Сергея – приходили обрывками, как сигнал плохого радио. Мама на кухне, жарит блины и смеётся чему-то. Пашка за соседней партой, рисует в тетради закорючки вместо конспекта. Школьный коридор, запах хлорки из туалета и голос завуча по радио. И гитара.

Вот где всё завязалось. Не новая, не дорогая, но красивая – тёмный верх, резонаторное отверстие, украшенное перламутром. Сергей увидел её в витрине музыкального магазина на Арбате, когда возвращался после репетиции. Прилип к стеклу, как муха. Продавец – лысый мужчина в клетчатой рубашке – вышел на порог, закурил и сказал: «Хорошая вещь. Японская. Будешь брать?» Сергей сглотнул: «Сколько?» «Двадцать три тысячи. С учётом того, что б/у – дёшево».

Мама давала ему пятьсот рублей в неделю на обеды. Если копить год, отказывая себе во всём, можно было наскрести. Но гитара стояла в витрине сейчас, а через год её уже кто-то купит. И тогда Дима – тот самый Димон – предложил выход. «Дело на пять минут. Заплатят десять тысяч. Полгитары». Всё, что требовалось обычно – стоять на стрёме у подъезда, пока старшие ребята разберутся с каким-то должником. Просто стоять. И молчать.

Но в этот раз они пошли на дело к какому-то безумному старику с пистолетом. Они не могли знать про сына старика, про то что в доме есть оружие и уж тем более про то, что старик будет решать вопрос с преступниками столь радикально.

Как же глупо.

Максим закрыл глаза, но сон не шёл. Перед внутренним взором стояла та сцена: грязный коттедж, запах перегара, щелчок глушителя. И собственное тело, летящее вниз с подоконника. Дурак. Какой же он был дурак. Шестнадцать лет. Крутой. Взрослый. Сам себе хозяин.

«Погибший. Возраст – шестнадцать. Причина – насильственная. Семь невыполненных желаний».

Семь желаний. Одно из них – гитара. Остальные шесть так и останутся тайной для него самого – память заблокирована. Может, хотел помирить родителей? Может, научиться играть, чтобы мама гордилась? Теперь уже не узнать.

Он резко сел на кровати, отбросил одеяло. В комнате было холодно – ночной воздух проникал сквозь щели в окнах, заставляя вздрагивать. Максим посмотрел на свои руки – чужие, длиннопалые, бледные. Руки музыканта. Может быть, когда-то настоящий Максим Крылов тоже хотел научиться играть? Кто знает.

– Не спится? – раздалось из-за двери.

Максим вздрогнул. Бабушка Клавдия стояла на пороге с керосиновой лампой в руке – высокой, медной, с мерцающим внутри оранжевым огоньком. На ней был длинный халат из тёмного ситца, волосы распущены, и без привычного пучка она выглядела старше, уставшее. Но глаза смотрели всё так же остро.

– Мысли, – ответил Максим. – Много всего.

– После болезни всегда так. – Клавдия вошла, поставила лампу на стол, села на тот же табурет, что и днём. – Душа отвыкает от тела. Ищет выход. Но привыкнет.