Андрей Толстых – Последний Крылов (страница 3)

Вода обожгла горло – холодная, колодезная, с привкусом железа и мяты. Но Сергей пил жадно, захлёбываясь, пока женщина не отняла кружку строгим, но мягким движением.

– Будет. Переполошишь желудок, опять начнётся лихоманка.

Лихоманка. Старомодное слово. Сергей никогда не слышал его вживую – только в книжках.

– Где я? – спросил он. И тут же почувствовал, как что-то внутри него не совпадает. Не так, не должно быть так. Вопрос был правильным, но где-то на периферии сознания билась мысль: «Ты должен это знать. Ты здесь живёшь».

Женщина странно на него посмотрела. Не с подозрением – скорее с осторожностью, присущей тем, кто пережил много потерь и научился не радоваться раньше времени.

– В твоей комнате, Максим. Где же ещё.

Максим.

Имя упало в сознание, как камень в тёмную воду – пошли круги, поднялась муть. Максим. Это не он. Он Сергей. Сергей из Москвы, школьник, шестнадцать лет, который пошёл на дурацкое дело из-за десяти тысяч на новую гитару. Которого застрелил полоумный старик в доме на окраине посёлка.

Сергей.

Он попытался ухватиться за это имя, как утопающий за ветку, но что-то внутри туго сжалось, и воспоминания о прежней жизни – мама, Пашка, звонок в школе, электричка, выстрелы – поплыли, теряя чёткость, как рисунок под дождём.

– Максим, – повторил он вслух, пробуя на вкус. Непривычно. Чужеродно. Но язык повиновался этому имени без запинки.

– Да, – кивнула женщина. Теперь в её глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Но не радость. Скорее, отсрочка приговора. – Я уже думала, что хворь повредила тебе голову. Три дня в жару, без сознания. Лейка с соседней улицы приходила – говорила, что такие не выживают. – Она помолчала, затем села на табурет у кровати, расправив юбку. – Но Крыловы были живучими всегда. Назло всему.

Крыловы. Фамилия отозвалась глухим, далёким эхом. Максим Крылов. Дворянин. Шестнадцать лет. Род почти угас.

Откуда Сергей это знал? Он ведь никогда не слышал этих имён. И всё же информация лежала где-то на задворках сознания, как файлы в закрытой папке – доступ запрещён, но название папки видно. Он попытался заглянуть внутрь и наткнулся на стену. Глухую, непроницаемую, сотканную из тумана и колючей проволоки.

«Твоя память будет частично заблокирована до достижения совершеннолетия по местным меркам», – всплыло откуда-то. Чей-то голос. Безликий. Далёкий.

Значит, это всерьёз.

– Ты меня слышишь, Максим? – голос женщины – Клавдии Степановны, как вдруг понял Сергей – прорвался сквозь сумятицу мыслей. – Я спросила, что ты помнишь.

– Помню... – он замолчал, лихорадочно перебирая обрывки. Лицо матери, улыбающейся на кухне. Школьный коридор. Запах котлет из столовой. И выстрелы. Три выстрела и падение.

Но это были чужие воспоминания. Или свои, но не подходящие к этому миру.

– Помню, что я умирал, – наконец сказал он. И это было правдой.

Клавдия Степановна долго молчала. Её морщинистое лицо оставалось неподвижным, только пальцы, сцепленные на колене, слегка побелели от напряжения.

– Умирал, – повторила она не как вопрос, а как констатацию факта. – Горячка скосила твоего отца за три дня, мать – за пять. Тебя – на вторую неделю. Доктор сказал, что шансов нет. – Она отвела взгляд к окну, где сквозь мутное стекло пробивался тусклый свет. – Я уже заказала место на погосте. Рядом с ними.

Она не плакала. Глаза оставались сухими, голос – ровным. Но Сергей вдруг остро, почти физически ощутил ту пустоту, которая разверзлась в душе этой женщины, когда она хоронила сына, невестку и почти уже внука. Род Крыловых, который тянулся неизвестно сколько поколений, оборвался бы на ней, старой, одинокой, доживающей век в пустом доме.

Но он – Максим – выжил. Не благодаря лечению или чуду. А потому что в его тело вселилась душа умершего московского школьника.

Сергей почувствовал себя самозванцем. Вором, который пробрался в чужую жизнь, пока настоящий хозяин лежал в горячке, и занял его место. Но что-то глубже – может быть, тот самый «аномальный параметр», о котором говорил Голос – подсказывало: выбора не было. Максим всё равно бы умер. А так... осталась хотя бы форма. Тело. Имя.

– Простите, – сказал Сергей, и это вышло искренне.

Клавдия Степановна перевела на него взгляд. И впервые за весь разговор её лицо дрогнуло – уголки губ чуть опустились, брови сдвинулись, и на секунду она стала не стальной вдовой, а просто пожилой женщиной, усталой от потерь.

– За что ты извиняешься, внук? – спросила она тихо. – За то, что не умер?

Сергей не нашёл ответа.

Они молчали несколько минут. В доме было тихо – удивительно, насколько тихо. Ни телевизора, ни шума машин за окном, ни музыки из колонки у соседей. Только потрескивание свечи, редкое дыхание ветра за стеной и где-то далеко – лай собак.

- Мне нужно осмотреться, – сказал наконец Сергей, делая попытку приподняться на локтях.

– Лежи. – Рука Клавдии легла на плечо с неожиданной силой. – У тебя был жар семь дней. Ты не ел. Едва пил. Если сейчас встанешь – упадёшь, и я не понесу тебя обратно. У меня спина болит.

Спорить не имело смысла – Сергей чувствовал, что она права. Тело было чужим, слабым, ватным. Даже шевелить пальцами стоило усилий. Но он всё равно повернул голову, насколько позволяла шея, пытаясь рассмотреть комнату.

То, что он увидел, подтвердило догадку.

Комната была небольшой – шагов пять в длину и три в ширину. Стены – из грубо отёсанных брёвен, законопаченных мхом. Пол – дощатый, скрипучий, но чисто выскобленный. У стены стоял массивный дубовый стол с железной чернильницей и огарком свечи в подсвечнике. Рядом – книжный шкаф на три полки, забитый корешки которых были кожаными, названия – на незнакомом языке, который Сергей, однако, мог прочитать. «Основы врачевания травами», «Родословная дворянских родов Центральных земель», «Менталистика для начинающих».

Менталистика?

Сергей задержал взгляд на последней книге чуть дольше. Обложка была из тиснёной кожи, название выведено серебряной нитью. Он попытался представить, что может означать это слово в мире без интернета и электричества, и не смог.

На окнах – тяжёлые портьеры из тёмно-зелёного бархата, местами вытертые, но ещё дорогие. На подоконнике – несколько глиняных горшков с засохшими растениями. Сергей узнал в них базилик и розмарин – мама выращивала такие же на кухне.

Мама.

Мысль о ней резанула как ножом. Что она сейчас делает? Сидит у телефона, ждёт звонка? Ещё не знает? Или уже... Сергей зажмурился, отгоняя картинку – мамино лицо, искажённое горем, милицейская машина у подъезда, знакомые, перешёптывающиеся у подъезда.

Не думать. Нельзя думать. Там больше нет пути.

– Ты снова бледнеешь, – заметила Клавдия. – Воды?

– Нет, – Сергей сглотнул. – Скажите... где мы?

Бабушка – он начал мысленно называть её так, хотя это было нелегко – помолчала, словно оценивая, насколько серьёзен её внук в своём незнании.

– В усадьбе Крыловых, – ответила она. – Имение «Горки». От родового гнезда осталось только это, – она обвела рукой комнату, – и ещё три комнаты. Остальное продано за долги. После смерти твоего деда, царство ему небесное, мы держались, как могли, но... – она не закончила.

– Далеко отсюда город? – спросил Сергей.

Клавдия нахмурилась:

– Какой город? Ближайший – Верхний Новгород, три дня пути на перекладных. Но мы туда не ездим. С тех пор, как...

Она замолчала, и Сергей понял, что снова упёрся в ту самую «заблокированную память». Что-то случилось в этом Верхнем Новгороде, что-то, связанное с родителями Максима. С их смертью.

– У нас здесь вообще есть что-нибудь, кроме трав и старых книг? – спросил он, пытаясь перевести разговор в менее опасное русло. – Деньги? Еда?

– Еда у нас есть, – сухо ответила Клавдия. – Не дворянские обеды, но с голоду не помрём. Кур держим, огород. Муку делают на мельнице у соседей. Деньги? – она вздохнула. – Те, что остались, ушли на лекарства для тебя. И на доктора.

– Значит, мы бедны.

– Мы не бедны, Максим. – В её голосе зазвенела сталь. – Мы на грани разорения. Это разные вещи. Бедность – когда нечего терять. У нас пока есть крыша над головой, земля и наша фамилия. А фамилия Крыловых в этих краях кое-что значит, даже если у нас за душой ни гроша.

Сергей хотел спросить, что именно значит, но в этот момент внизу что-то громыхнуло – сначала глухой удар, затем звон, будто разбилась глиняная миска. Клавдия мгновенно встала, положила сухую, жилистую руку на плечо внука и сказала:

– Лежи. Я посмотрю.

Она вышла, притворив за собой тяжёлую дверь. Сергей остался один.

Он лежал и слушал собственное дыхание – чужое, глубокое, с лёгким присвистом в груди. Медленно, с неимоверным трудом, откинул одеяло. Вместо привычной футболки и шорт на нём была длинная льняная рубаха до колен, грубая, застиранная до мягкости. Руки – не его руки. Бледные, худые, с длинными пальцами.

Ни одной родинки, ни одной царапины, которой Сергей помнил себя. Даже шрам на левом колене – где он разбил его в семь лет, слетев с велосипеда – исчез.

Чужие руки. Чужое тело. Чужое имя.

«Твоя память будет частично заблокирована», – вспомнил он снова.

Но чья-то ещё память – Максима? – была заблокирована полностью. Сергей не знал, как звали родителей этого парня, с кем он дружил, чему учился. Он знал только то, что видел сейчас: комнату, книги, бабушку. И то, что где-то на окраинах сознания шевелятся смутные, пугающие тени знаний, которые он не может извлечь на свет.