Андрей Ткачев – Апокалипсис. Сейчас позже, чем мы думаем… (страница 10)
Возможно, красота облачений священников на службе – это тоже отблеск этого престола, этого свечения, этого другого мира. В любом случае, это усилие людей прославить Господа. Святители, которые были крайне аскетичны в своей жизни, могли спать на кровати без матраса или на полу и есть очень скудную пищу, в богослужении старались брать лучшее. Лучшие ткани, лучшее вино для Евхаристии, чистейший хлеб для просфор, чистейший воск для свечей… Храм – это место лучшего. Можно никогда не иметь на руках золотых перстней, но позолотить, например, кадильницу или напрестольный крест. Это правильный подход.
Священники, которые совершают литургию, они действуют не в силу своего благочестия, а в силу того поручения, которое им дала Церковь, во славу Божью.
Имен этих старцев никто не знает. Это могут быть лучшие люди земли, праведники Ветхого и Нового Завета. Они соединяют в себе веру, и мудрость, и опыт и достойны ближайшего прикосновения к Иисусу. Притом они не апостолы и не патриархи, что очень интересно. Апостолов мы еще увидим. Вот, например, Иов – он ведь не пророк и не патриарх, и жил еще до Моисея, и не знал писанного закона, и он не апостол, но он великий.
Вокруг престола именно старцы (не дети, не женщины, не юноши). И нам следует помнить, что почитание старика – это почитание Бога через старого человека. Седина старика требует от нас почета и страха Божьего, потому что в его седине отражается блеск Божьей славы.
А дальше идет просто описание Царствия Небесного, нашей Родины на небе. И все равно сложно подобрать слова. Но Царство Божие, если судить на основании Апокалипсиса, представляется как литургия. Там есть престол, там есть Сидящий, Неописуемый, есть поклоны земные, есть Евангелие, фимиам, молитвы святых. Там богослужение. И самое приближение к Царствию Небесному может пережить здесь, на земле, каждый из нас – на литургии.
Если тебе скучно на литургии, если она слишком тяжела, утомительна, то тебе будет скучно и в Царстве Божием. Оно не для тебя. Но если будешь радоваться литургии, праздновать литургию, жить ею – тогда ты на пути в Царство.
Если вы возьмете все сюжеты Апокалипсиса… вы увидите схему всенощного бдения, литургию и апофеоз литургии – это город, в котором вместо солнца сам Христос, своим присутствием Он освещает этот мир, а присутствие Христа в нашей земной жизни – это, конечно, святое причастие.
Литургия – это скиния Бога с человеком. Это те слова, которыми описывается блаженство будущего века. А Апокалипсис – это введение в литургию. В нем будто описано торжественное богослужение в невероятно красивом тронном зале Дома Божия. И, возможно, поэтому следующие строки так напоминают описание алтаря любого православного храма.
Семь свечей – это образ, отсылающий нас к священной символике числа «семь». Воплощение символизма. Семь Вселенских Соборов, семь дней Творения, семь таинств есть у нас… Таинств, конечно, не семь, их больше. Таинство – это любое благодатное действие, которое меняет человека. Колокольный звон может пробудить совесть, это тоже таинство. Монашество может быть таинством. Оно, собственно, и есть таинство. Погребение когда-то справедливо считалось таинством. Великое водосвятие – таинство. Иоанн Златоуст говорит: «Сделай твою молитву таинством». Их больше, чем семь. Но сознание нужно структурировать. И для этого у Бога все сделано мерой и числом. У хаоса нет числа. А где есть число – там нет хаоса.
Не только Отец и Сын упоминаются, но и Дух Святой. Сидящий на престоле – это Бог Отец, потом мы увидим Иисуса Христа в образе агнца, или ягненка, а Дух Святой явлен в своих семи дарах.
Семь даров, о которых говорит Исаия – это «дух премудрости, разума, совета, крепости, ведения, благочестия и страха Божия». Но мы сузили бы Божество, если бы ограничили его только этим. Любое число это прежде всего структура, благодаря которой нам легче запоминать то, чему учит нас Бог. Скажем, три добродетели – вера, надежда, любовь. Один Бог, две природы во Христе, три лица в Троице, четыре Евангелия, пять ран Господа, шесть крыл у серафимов, семь таинств у Церкви, восемь – тайна восьмого века воскресения мертвых, девять чинов ангельских… Так и семь даров Святого Духа. Только искать нужно не отдельных даров, нужно искать самого Святого Духа. Как мы молимся: «Прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша».
Плод духовный есть: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, кротость, воздержание. На таковых нет закона… Понимаете? Свободные совершенно от всяких своих непотребных желаний и стремлений… Вот, оказывается, плоды духа. Вот в чем они заключаются.
Море – оно живое, оно дышит, оно движется, и оно сильное. А море перед престолом – это тоже море, сильное, но спокойное. Оно не движется. Обычное море непостоянно, в нем бушуют шторма, оно внушает страх. А стеклянное море иное. Красивое, могучее, но бояться нечего.
С прозрачным, как это море, кристаллом, позже будет сравнивать апостол Иоанн и сам Небесный Иерусалим – столицу рая. Одни толкователи видели в этом спокойном море отсылку к первым строчкам Библии о том, как Бог создавал мир, отделяя воду, «которая под твердью, от воды, которая над твердью» (Быт. 1:7). Другие – отсылку к реалиям иерусалимского храма, которые хорошо знал апостол Иоанн: там, в храмовом дворе, рядом с жертвенником находилось «медное море» – огромная бронзовая чаша для ритуальных омовений священников.
Для евреев море – это что-то такое хаотическое: вода соленая, ее нельзя пить, и эта огромная толща воды внушала страх, потому что это непредсказуемая стихия. Но стеклянное море противоположно этому: оно прозрачно абсолютно, оно находится у Бога, и оно, как стекло, имеет свойство проницаемости, гладкости, чистоты… оно пропускает свет и отражает в себе Бога.
Животных Апокалипсиса мы видим теперь на иконах апостолов-евангелистов. Символ Матфея – как раз животное, которое «имело лицо, как человек», то есть Ангел, символ Марка – лев, символ Луки – телец, а орел – символ Иоанна Богослова. Трактовок было несколько, и устоявшаяся восходит к блаженному Августину, а впервые мы встречаемся с этими животными у пророка Иезекииля.
Иезекииль, один из четырех великих пророков Ветхого Завета, был 30-летним молодым человеком, когда Бог открыл Ему Себя, тайну Своего творения и тайну будущего мира. С видения Славы Божией и четырех животных под престолом Создателя открывается Книга пророка Иезекииля, написанная почти за семьсот лет до того, как это же или что-то похожее открылось Иоанну Богослову.
«…Видно было подобие четырех животных, – и таков был вид их: облик их был как у человека; и у каждого четыре лица, и у каждого из них четыре крыла; а ноги их – ноги прямые, и ступни ног их – как ступня ноги у тельца, и сверкали, как блестящая медь. И руки человеческие были под крыльями их, на четырех сторонах их… Подобие лиц их – лицо человека и лицо льва с правой стороны у всех их четырех; а с левой стороны лицо тельца у всех четырех и лицо орла у всех четырех» (Иез. 1:5–10).
Четыре животных указывают на четыре стихии мира и на четыре Евангелия. Это число мы встречаем и при описании рая в Книге Бытия, где сказано, что рай омывался четырьмя реками. Это четыре Евангелия, которые омывают наши души, поддерживают их в райском блаженном состоянии. Число «четыре» чаще всего относится к четырем евангелистам.
Уже при первом прочтении мы видим, что там есть лицо человеческое, есть птицы – орел, есть дикие животные – лев и одомашненные – телец. Эту символику уже в дальнейшем верно объяснили, сопоставили с тем, что телец – это животное-жертва. Лев – это животное с царским достоинством, царь зверей. Орел это гордая, высокая, благородная птица, которая летает выше всех и, не мигая, смотрит на светило. Сильная, опасная, но очень красивая. Это, конечно, Иоанн. И это как-то закрепилось уже в церковном сознании. Конечно, к евангелистам можно подобрать и другие символы. Допустим, Матфей – он весь погружен в ветхозаветные пророчества, к нему можно подобрать любое пророчество из Ветхого Завета, любой образ. Марк – римлянин, краткий, стремительный; к нему можно что-то из римской истории подобрать. Лука это историк, к нему можно что-нибудь из «Истории» Геродота, из каких-нибудь отцов истории взять. Ну Иоанн, конечно, неподражаемый, это орел, тут ничего не скажешь. И пусть даже эта символика сейчас уже закрепилась, она дышит внутри себя, потому что ни одного евангелиста нельзя описать одним словом, одним образом – они многоимениты, как Господь.