Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 8)

как пузырек внутри игольчатого стакана, положенного на бок, пробивает бетонный дот, перерастая себя, как радиус мыльницы для урана, выстреливающий в небоскреб за пустыней и видимый со звезды. По поляне ходила рысь внутри своего вертикального глаза, как топ-модель на фоне черных качелей, уменьшаясь на дне, словно росла их ваза от встречного света, и роза сияла сразу из всех расщелин. Она настала раньше[22], чем настала, я помню раковины веерную створку — навстречу жемчугу она собой врастала в ту нишу воздуха, что все же не способна была ее принять вовнутрь кристалла воздушного сознанья. Легкий бриз нес деву по лазури к берегам. Внутри нее сгущались семь миров, и отраженье, словно мальчик на качелях, перевернулось лбом высоким вниз. Мой мозг, принявший образ внутрь, отпрянул, как дирижабль от золотого гелия, и выступил, вибрируя, как свет, из черепа, схвативши образ гения[23], что столько лет меня хранил и песней и числом. И в нем он успокоился, как зренье, ветвящееся в родословной, начиная с Ноя, в рогах оленя. Бабочка со мной вошла в метаморфозу, горяча. И линза взрезала состав мгновенья. Растянута, как субмарина красная зажимами, над плотью океана встала линза (так мне казалось) и, как схема света из школьного учебника, капризно из одного два вынесла предмета. Связав единым центром два водоворота, она тянула бабочку и Афродиту, перевернувшись, влиться в точку схода, в самих себя, – и сквозь затылок выбил третий глаз во лбу моем Единорог, как взрыв – алмаз. И я увидел девочку в цветах, и в ней – себя. Виденье расчленилось на все, что мир узнал о красоте. Но я вобрал лишь то, что мне открылось. И мы взлетели к огненной Звезде.

Солнце

В черном кубе без ребер ходят, словно часы, эти живые звезды. Держатся за руки, переговариваются, некоторых я уже видел в детстве, но думал, что это дети, что это весла торчат из неба над огородом на склоне, и гребок завивался во льва в короне. Мы летели вдоль черного ствола, я оглянулся — внизу под нами сияла Земля, как синий зрачок. Я увидел, как в нем отразился Ахилл и бабочка у вытянутого мизинца, как в зеркальце обратного вида зажигалки щелчок. Я становился другим – что-то случилось со сборкой. Так вместо паспорта на груди находишь иллюминатор. Или сидишь в Барселоне, пьешь брудершафт с Колумбом и не помнишь по имени ни одной точки прибоя, но знаешь, что благодать их связала в свитер. У зеркала и объектива кто-то всегда умирает: не может быть двух равных улиток – удвоение вынимает одну из другой, черпая, как ведром, слайд за слайдом с глади колодца, разнося ее по иным точкам, пока спираль – улитки? волос? – обессилев, не разовьется. Я пролетал внутри подброшенных Вавилонских баранок —