Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 7)
Вновь Агамемнон в ванне пенной мертв.
Вновь собранная в свет ему в глаза – летит и падает оса.
Мы диво обошли с благоговеньем.
Над горизонтом с башней вдалеке
я оттолкнулся, взятый притяженьем
другой звезды, ввинтясь в нарез пути.
И бабочка летела впереди.
Венера
Она настала раньше, чем настала.
Я встречал такое несколько раз, но думал, что ошибался —
однажды, когда женский голос по телефону
(голос матери) сказал, что убили человека. Человек был свят, и я догадался
зажечь свечу. Тогда – так вот настала смерть.
Или жизнь. Здесь что-то замкнулось во времени,
перевилось, рассоединилось, как клеммы. Сияющая круговерть,
встроенная в событие, его сносила в море, как морской велосипед,
только бесшумно лилась золотая вода вдоль лопасти и вдоль имени.
Точно так же было и с Габриэль.
С некоторых душ и жизней ангелы свершенья
сматываются, как локон с бигуди
или по спирали магнитное поле из места паденья
метеорита, которого не найти.
Их чувствуешь раньше, чем могут произойти.
Так, влетая в автомобиле в бетонную стенку на повороте,
уже знаешь, что будешь жить, так, качнувшись
к губам, уже знаешь, что время остановится, как вода,
схваченная параллелепипедом аквариума, и всегда
там будет золото рыбок и немота.
Она настала раньше, чем настала,
звезда Венера. И я спросил себя
(не тогда, позже), глядя в бабочку, как в трельяж:
– А сам ты когда настал? Фетида – твое начало?
(Входя в нее и в себя корнями дерева, протыкающего этаж).
Сейчас ли я настал, иль прежде, чем настал,
я был уже, и я настал вне времени?
Где точка та, где я настал уже
со всем, что есть, и почему она раскидана
с другими точками меня по этажам творения?
И кто, их грифелем соединив, в пространстве выразил Ахилла,
изъяв меня из ниши Ничего
для всех мерцающей и сложной голограммой,
из каждой точки ангелом поющим
прицеленной, как лоб в кусте колючек?
Он на острове к нам подошел, певец Диотимы[20].
Двоясь, наезжая сам на себя, как шляпа на лоб,
он был полой раковиной, розовой и необратимой,
поющей в ветре на ветке тутовника, но поворот
переливал ее в человека с раковиной в руке,
что вливался в раковину на ветке.
Так меняют освещение в дискотеке, переменяя пробки.
В нем гудел целый пчелиный рой, он сказал: «Я был счастлив
там, в башне. Скелет мой стал арматурой,
взращивающей один и тот же цветок – точечную богиню.
Потом все свернулось в почку, выкупанную в жидком азоте.
Теперь мой черед раствориться с достигнутой в точке богиней
в своей океанской крови». Я поклонился ему.
Бабочка порхала, как узел, завязанный на водовороте.
На поляне я встретил Колумба, как парус во тьму, недоступный уму,
Александра, как выстрел из духового слона в Гималаи,
Геракла, выныривающего из водоворота льва,
и снова Фридриха[21], и он был теперь обитаем.
Я встретил всех тех, кто шел внутри воздушного рва,
загнанного атмосферой в баллон, развернутый вдоль маршрута.
Так аквалангист, став пузырем, буравит глубь океана,
жуть атмосфер пробивает ему муравьиный ход, 
