Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 6)
на небо, и в натянутой струне
мы растворились воем, словно соль в колодце.
Там, где богов и звезд и музыки напор
вдруг сдерживается и достигает напряженья —
так нитка целит в напряженное ушко́
и образует этим весь пейзаж
с той стороны иглы: руины, дождь, движенье
автомобилей над белилами прибоя, —
там, образуя имена, царит Меркурий.
Я встретил там – тех, кто насытил слово
значеньем, смыслом, жертвой и любовью,
в ответ которой плоть их стала словом.
Там подошел ко мне печальный некто[15].
Как дирижабль рекламный вдоль проспекта,
на серых легких он парил внутри галеры,
к скамейке весельной прикован,
а рядом плыл Левиафан Венеры.
Пространство расступалось, словно выстрел в компас.
Мелькал по горизонту глаз и прыгал парус,
и шпора не вмещалась в тесный глобус
и выходила в Голливуде пальмой.
Из проруби в снегу воротника – в духах зачес и глаз зеленый.
Он смотрит на меня из кроны вишни в S[16],
как теплый перископ из субмарины сонной.
И он плывет все посреди небес
в галере без руля и без ветрил,
без компаса, без времени и без
пространства, опыта, ручьев, могил,
и ангелов на крышах, и свечи
семейного камина на спине,
капустницы в луче, совы в ночи,
без спички, разметавшейся в огне,
без цели, дня, без речки под мостом,
без зренья, слуха, осязанья, слова,
без той, с которой так и не знаком,
без жемчуга в серьге, без остального,
без Бога в божьем мире остальном.
Они прошли, не замутив вина,
неся и плач, и песню как байдарку на плечах,
и с небом тяжким, отраженным заодно
на дне, – и никому не впору
ее длина и облака в глазах.
Один[17], как растворенное окно,
все уходил собой в ночное небо,
мучительно, как гусеница, переползающая через мушку.
Его все меньше оставалось слева —
все больше за окном. Он пел и плакал.
Прокалывая небо собственной разъятостью, как еж,
он вис на нем, как калька и чертеж
неведомого ангела, что проглотил свеченья паучка,
и спичечных два световых пучка
летят, как дева меж туманностей,
пружиня, как бедро коня,
искря осколками кремня.
И я, Ахилл, иду ему вослед
туда, где дева в синем[18]– золотой льет свет
из чаши в чашу и из глаз в глаза.
В потоке вижу я – все небеса,
добро и зло, и автора «По ту…»[19]
в венецианском бисерном поту.
Вливаясь в нижнюю, становится прозрачным
поток из бытия и музыки, и лиц.
Так мысль о гире весит меньше, чем оса,
продвинутая галереей линз
и размещенная по точкам во Вселенной. 
