Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 5)
Я знаю, умерла Троя, хоть пожар стоит до сих пор.
И легиону пчел его не продвинуть в пространстве!
Умерли все – я смотрю на них изнутри лупы – размыт мой пол:
я смотрю, как куклы штурмуют стены и тщатся
казаться живыми, а может быть, им все равно.
Воздух скважист и сетчат, сотообразен, как реактивная установка,
заряжен вариантами, как пчелами череп. Но
сразу двум – не бывать: не бывать близнецам судьбы.
Поэтому, когда стена террасы раскалена солнцем,
и за танцем лимонницы, спарывающей с солнца кожуру,
ты едва различаешь корму лайнера в море
близ города S сквозь жару,
а плющ оплетает с вылетающим тюлем оконце,
и в комнате запах духов и воздушная башня разгрома,
а воздух захватан настолько, что его галатея
сейчас оживет, проявившись, – вот тут-то с бабочкой и уходите из дома.
Бабочка-поводырь введет тебя в сад, где играют дети[12],
взявшись за руки, глядя в глаза друг дружке и никому на свете.
Этот сад никогда не выцветет. Эти плети плюща
устремляются к солнцу, как ящерица, выбегая изо рта другой,
т. е. не отрицая то, чем была. Я тоже хотел бы так.
Я хотел бы петь и дышать, и расположиться в пространстве,
не восходя к истине по Сионской горе своих же собственных трупов,
но слушая соловья над лиловой рекой, где дети играют взахлеб
под Солнцем, хранящим меня, ставшего лесом и садом, и чтоб
каждая веточка моего жеста, расплющенная звезда поцелуя
на углу площади Восстания в синих сумерках августа, —
стояли отдельно, как выстрел, взятый вживую
утиным телом, или багульник. Утки не умирают.
Я смотрю на Солнце. Бабочки совпадают
с женским телом в ходе беспредметного ракурса.
Меркурий
Как удлиненный скоростью пловец
вытягивает пальцы к стенке поворота,
перстом нацелен в точку,
где он перевернется, как зародыш, —
я указательный тянул за край полета,
к фонтанчику, что словно бил из ногтя.
Так с бабочкой летели мы над черным
пространством, схожи с той, что из-под локтя
вдруг выскользнет, костяшкой домино,
где точка белая, а впереди черно.
И вот, когда захватанное «пусто»
так разрослось, пройдя сквозь игроков,
что те, как зерна, канули в земле, —
свет разгорелся и возник Меркурий —
кристалл шакала и опал богов[13].
И с бабочкой, сидящей на челе,
Ахилл, как в воду, всю в дельфинах, входит в улей
богов и ангелов, чье ремесло —
стихи и имена. Он входит в свет по грудь,
по плечи, по глаза – ему светло.
Пройдя шампанское из света в пузырьках,
где в каждом пузырьке запечатлен
один лишь ангел и один лишь слог,
звеня стеклярусом, бежит, в лоб бивнем поражен,
золотогубый с детским обручем пророк[14],
что речь возвысил до грудного клекота
архангела, что был еще до речи,
выхаркивая, словно жар из печки,
лазурь и снег, и синий иней опыта,
летя страной любви внутри картечи.
И я узнал его и о́бнял.
Мы стали волки на обочине проселка.
Голубизну зрачков мы навели 
