Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 4)

Все море – след кристалла, кубика и алтаря. Спираль творенья розова от марганца, от крови агнца. Слон – приводной алтарь, передающий тысячам ремней, похожий на ромашку, усилье быть Другим[8]. Влекущий миллиард монад, как Гулливер, влекущий встарь флот субмарин, и в каждый аппарат вошел Ахилл – оплакать друга. И потому другой неотвратим, как океан в крови из-за кристалла. Я плачу по рабыне[9]день и ночь, ее лицо мое лицо узнало, и меж зеркал парит мир – целлулоид без грамматического управления. С Луны сильней сияют звезды, с девой слон впечатан, как матрица, рисунком световым в любую клетку, даже с рысью в мелкий атом, несомый отраженьем световым, и не сводимый с лона речки, как наколка. Я стою над рекой и вглядываюсь в выпуклую гемму, в не сошедшее со вчера с теченья пульсирующее лицо красавицы, перемени направляющие – и исчезнет, как яхта со стапеля. Какому крену русла твое бытие обязано, какому клену? Загляни за плечо – станешь ракушкой, звездой. Одиночество, кратное целому лесу красных ахиллов, уходит так же просто, как из бара подруга, завернувшись в простыню твоего взгляда, но потом отринув, и теперь ты разглядываешь, как это выглядело изнутри,                                                                    и видишь – упруго. Отсутствие стоит, как белая взрезанная мумия. Одиночество уходит, когда тебя держит за кисть богиня. Умирая заживо, человек превращается в волка, вгрызающегося в себя самого мелко и долго черной воронкой, вспомни чернильницу 57-го – вагину Мальштрема, превратившую жизнь в изнанку. Женщина ли изнанка мужчины, но, заглядывая за ее затылок, он выравнивает не кого, а статус кво, как дно, вставшее вертикально со всем, что на нем, образуя нишу творения: Акциум,              провалившийся, как чулок, отвесным огнем. Афина говорит: «Смотри, смотри!» — и лес ахиллов втянут перспективой. Я вижу дворик, озаренный Девой[10], и форма дома и дверей изогнута — протаяло пространство от Нее, как от руки, приложенной зимой к трамвайному окну. Ее тепло распространяет форму намного дальше, чем Она сама. Все остальное – белый Гавриил,                        объявший мир, ее одну не заполняя крыльями, а значит, он – отпечаток этой Девы. Как рука печатает себя на белом и надышанном стекле — вот так и он протаял до Марии тем очертаньем, что совпало с вестью, способной повторить Ее черты. Афине говорит Ахилл: «В честь имени Архангела[11] та, названная, что ушла из круга земного, – где она?» – «Зародышем и буквою для слуха был первый слог Ахилла бытия: она здесь – эмбрион, что в мозг упал и выплеснулся формой уха». «Дальше путь через сад», – говорит Афина и исчезает. Я ловлю воздух, словно леплю в нем снежки — ладоней сдвоенные отпечатки повисают над землей. Воздух-Геркуланум запечатывает хлопки — они жужжат пчелиным мотором, но уже не взлетают.