Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 3)
был мальчиком, мячиком на коленях рабыни,
другой танцевал на спине обернувшего мрак коня,
и третий над речкой нес на бедре мобильник —
все, что осталось от встречной берцовой, когда далеко[5].
Так с именами. Над ручьем, полным глаз,
слышишь писк с того края света, ощущаешь, как речь, молоко
на губах, как резь от ниток с невидимого дирижабля,
вспоминаешь взглядом скулу с золотым завитком, и капля
срывается вниз – ее ловит цапля: одноногий гений забвения, зонт.
На жертвеннике перед сфинксом я множусь руками, как языки
огня. Он смотрит, прорытый землей в воздухе, на меня.
Он говорит: жди ангела, трепещущего, как саранча
в волосах, прижатых щекой к отраженью реки.
Пророй его, как меня, руками – они глубоки.
Вода замирает в глазах у кота и в ноздре у рыбы.
Смерть ее – в невесомости бритва: памятник отшатнувшемуся
от себя дельфину.
Огонь замирает – гимнастом, нарвавшимся на канате на рифы
несбалансированности, разбросав языки жестов, как плоский костер.
Земля умирает – как вырвут имя из-под языка и вгонят «перо» в спину.
Воздух замирает со словом «прощай простор»,
смерть его четырехкрыла, как стрекоза,
и горизонт виден через длину катушки,
в которой схоронен эльф, замотанный, как оса,
длиной дыханий от Альп до закушенной в стон подушки.
Да не будет! Бычась, стоит херувим,
проросший крыльями, словно барак пожаром,
лицо – как у девы в алькове, в полтела – нимб,
балансируя между телом и шаром,
проявляя одно, чтобы сразу сменить другим.
– «Ты готов к восхождению, волк?» – «Я Ахилл, я волк».
– «Для чего тебе это, знаешь?» – «Знаю. Да, знаю. —
С той стороны позвали выдох и шелк:
флейта и пламя. И я врубился в лес топором, я втянулся в стаю
мертвых, идущих за словом по небесам небес,
мертвых, заглядывающих в мертвые лица».
Афина стояла передо мной, как утренний лес,
в косых лучах и бабочках[6]. Вереница
пчел сшивала между висков два мира,
и Улисс выступал спиной из груди, как вжатая внутрь лира.
С моста через устье реки видишь вечерний пляж:
водный велосипед – мельницу, льющую раскаленную воду,
нестерпимую воду, сияющую на солнце.
Две фигуры на нем (одна – наклонившись) застыли, врезаясь
в зазор, тоньше, чем смерть, – в свободу.
Смерть и жизнь совпадают над льющейся мельницей,
над вечереющим пляжем.
Двое не шелохнутся. Под музыку с набережной сияющая круговерть
делает свое дело. Смещаются в море
фигуры вне времени – часть недорисованного экипажа.
Афина и я качаются на волне, растворяясь как соль в просторе.
Луна
Луна началась в горле и разрослась в кадыке,
как раковина, что тянется подглядеть звезду за спиной,
заглотав с каждым кругом все больше в море или в реке,
сама становясь лучами или звездой.
Луна разрасталась воздушной верстой, проступив
сквозь меня и богиню: она была нами, мы – ей.
По Луне идет слон[7]. Акустика совершенна. Я слышу мотив,
летящий от фортепьяно, колеблемого на спине, —
что-то вроде «Yesterday» одним пальцем. Шел снег —
теплый и красный, как щека Брисеиды в огне.
Я понял, почему тогда жрал песок побережья.
Слон балансирует девой, воздев разведенность на хобот.
Как матрицу, содержит их любой пейзаж. 
