Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 2)

Стремлением к последней объяснима всё менее поддающаяся логике вязь метафор по мере продвижения к высшей точке каждой из семи частейтроп, зависающих в ноэтическом пространстве, как дирижабли в воздухе (тема, онтологически союзная поэтике А. Парщикова). Нулевая степень письма – это высвобождение из оболочек шаблонов и клише, их выворачивание, окончательное вытрясание привычных представлений о вещах; герой выходит в очередной раз за пределы себя, теперь по ту сторону мира, к его изнанке и Перводвигателю: «И путь, что я прошел, меня разжал дугой, и, застонав, словно гимнаст с трамплина, воронкой нижней я взошел к другой – небесной».

Метаморфозы видимых форм переходят в новое качество: на месте «я» обнаруживается пустота, раскрывается возможность бесчисленных путей. Смысл постигается через экстатическое озарение, соединяя душу с предметом любви и трансформируя одно в другое: «Влетев вместе с бабочкой в зеркало, откуда – мир, я становлюсь бабочкой, она – Ахиллом». Приобщённый к такой возможности более не нуждается в привычных словах, на этом уровне, согласно Данте, ангелы общаются друг с другом безмолвно и посредством «светозарнейшего зеркала», им уже не нужны никакие знаки речи. Отсюда смолкание созерцающего: «Шел лось. И на рогах держал Луну. Не знаю как. И непроизносимо»; «И в тишине ты увидишь идущего как матрешку, где мельчайшее отзывается вовне величайшим объемом, который Данте называл Перводвигателем, и остальные последовательно – от Эмпирея и до Земли – те внутренние фигуры резные, что возрастая собой – уменьшаются сферами…»

Постигая пространство «Проекта Данте», мы подходим к вопросу о свойствах времени в тексте, где встречаются и соседствуют разнопространственные и разновременные герои и события. По меньшей мере, временных потоков два, и оба движутся навстречу друг другу: вектор привычного нам, неоднородного, индивидуального направлен из прошлого в будущее, другой, напротив, из будущего вытекает, как в «Сне Меланпа» Вячеслава Иванова (на который в «Ахилле и Галатее» есть непрямая отсылка), в настоящее. В этом движении сходятся концы и начала вещей, лирический «тысячеликий герой» встречается с собой будущим и прошлым, с гениями и святыми из иных времён и в иных обличьях: «Когда виском стоял я у Венца, тогда? сейчас? – я был завит в одно, в конце сверла раскрытое окно, в спиралях восходил я в Эмпирей, и там как продолжение лица увидел я синиц и снегирей – Франциска, Александра и Луку, и вновь Терезу, Павла, Серафима». Пространственно-временные пласты накладываются и вкладываются друг в друга, как прозрачные стёкла с нанесённом на них узором: «Дева Мария поет в спинной и грудной створках, разойдясь – на двух, плывущих в ракушках. Каток Орды на площади Кракова дымится асфальтом… Он раздвигает глубоководную Русь в золотом сеченье – человеком, упершимся в круг изнутри». «Витрувианский человек» вмещает в себя вселенную, оба кратны друг другу.

На острие безмолвного акме, где Божественный Источник мира раскрывается в человеке как бесконечная потенциальность, не только наступает тишина – останавливается течение времени. Поток, текущий из прошлого в будущее, и истекающий из будущего в настоящее замирают в точке встречи и выхода в безвременное, но осуществление этого требует волевого усилия и личного выбора: «Вынуть из смерти – не эволюция, тут беспощадный взор надобен, превосходящий угол и круг, дом и «любовь», сегодня и завтра. Надобен играющий небом взор, откуда само оно вышло с птицей, в которой оно играет».

Переживающий бесконечные трансформации становления, исполненный радости восхождения, материальный и одновременно парящий в невесомости космос Андрея Таврова удерживается от распада этикой и любовью, созидающими и сохраняющими прекрасное и живое. Так эпическое в «Проекте Данте» сопрягается с интимным лирическим дыханием. Текст, содержащий столь много отсылок к знаменательным произведениям искусства, этим своим свойством более всего напоминает мне православную икону «О тебе радуется» с её одновременно ликующими и ласкающими интонациями. Подобно ей, метаметафорический поэтический текст Андрея с его обратной перспективой стремится обнять своего читателя, вовлекая в мир, где алчущий света истины и нуждающийся в дружеском участии найдёт ориентиры для своего восхождения.

Валерия Исмиева

Книга первая

Ахилл и Галатея[1]

Земля[2]

Ахилл танцует на побережье. Море – сгусток синевы. Дельфин на носу выносит на мыс медузу, она вбирает линзой солнце и растекается среди травы сияющим глазом Патрокла, упавшим в зеленую лузу огня, не утратив диска внутри. Ахилл один пляшет на побережье. Глянь в него сверху – увидишь мишень годовых колец, их-то и видит ястреб, высматривающий из-под солнца отражение лебедя в кольце свитых в зрачке небес — сонмы ахиллов, внутренний лес, вложенный в срез древа жизни, щита, отразившего небо на бронзу. – В лесу себя блуждая, я танцую на побережье и подбрасываю в ветер обрывки водорослей и щепу. Я – лес, я – созвездие, я – вложенная в проколотую мочку птица, я, как медведь, сияю и живу. Пята моя – компьютерная мышь, и я подбрасываю жесты, как щепу. Так провалиться в плоть и плеск океаниды[3], что ускользающая пятка выйдет из плывущей, как мышь                                                                         иль девочкина грудь. У моря больше нет Фетиды, нет волны в глазах. Внутри меня шумит мой полый лес – взглянуть, как я стрелой незрячей выступаю сам из раненой пяты. За окнами кафе течет река автомобилей. Время года – с де́вичьим лицом и крыльями орла[4]. Я вглядываюсь в улицу, где ты идешь, собой обведена, – река вокруг себя самой как внутреннего острова, что замер, не став еще ни геммой, ни из хрусталя яйцом. Закат с полей пришел на дно ручья, где золотой и темный бархат стал глазами, и ты течешь, морским увидена коньком. Внутри меня бутыль, в ней яхта с парусами топорщится, как свастика и краб — внутри него защелкнута психея, лимонница, крапивница, душа, павлиноглазка Артемида, клад и облачко из пудры мраморной – над речкой галатея. За пядью пядь по сорванному, как замок с ворот, миру. Тут роза росла, словно раскрытый зонт на полпути превращенья из омута львиной гривы в колкую лиру. В глазницах моих черепаха золотую кусает гривну, ее панцирь задраен богами, чтоб волне не войти. Они шли и уносили имена. Из имен выступали – как груша из дерева, лестница из цеппелина, лица из карусели, влетевшие яблоком в объектив. Я сжег эти шкурки цикад, обрывки их речи в очаге из треснувшей глины, мешая угли клинком, ухватив губами мотив. Четыре стихии мира лежат на ладони, как яблоко. Четыре зонта раскрываются изнутри, протыкая кожицу зубами волчицы, языками огня, пением ангелов, жжением ялика. Хрустальным шаром лежат – местом, где был ты только что с нами, Тиресий, в тот самый миг, когда расплющился в бешеном «мерседесе». К правой руке привязан абрис на ленте, будто бы дирижабль маячит без имени и лица, очертанья меняя, как нитка, сползающая вниз по Лете. В лесу он ко мне подошел, бык с крыльями. На рассвете мы взлетели, и он менялся, как в водопаде жесты пловца. Я, Ахилл, расширялся, один из меня