звук корнем шел на дно и шевелил могилы.
Я оглянулся на поток из света,
где я сражался с богом из стекла —
дым шел наверх, как лебедь без весла,
и, втиснут там в дым хвостовых лебяжьих,
я в клюве здесь стоял, как в ампуле игла.
Ростральный Зевс щупает новизну
как она есть, перебирая синькой
гла́за синьку небес, волну,
брызг гуттаперчевую блесну,
оснащенную жалом, освеженную линькой.
Я, Симпл, вошел, как был, в простор неподвижных звезд —
снастью и барком, парусом озаренья,
пчелой, гудящей на 40-мильной высоте над Манхэттеном.
Я вновь родился, завершая мост
воздушных мышц, и плавал без движенья, —
не тростником – в него гудящим атомом,
недосягаем в воздухе захватанном.
И череп лопнул мой Афиной, как стекло
витрины, отраженное прикладом.
Она рождалась, как веретено,
наматывая на себя Адама-паука.
Она лежала – звезд река. И девочка росла издалека.
Осталось только то, что остается
от скакуна – лишь бег без глаз,
и от лагуны – бриз да горсть гребка.
И нежный череп цвел, как дирижабль в ночи иллюминатором,
я начинал себя, как родники Валдая,
в себя плодясь, с собой не совпадая,
выравниваясь, множась и впадая
в свои движенья, волосы, шаги
и в руку с чашкой кофе на Тверской.
Я заливался, словно в спутанный чулок
нога, танцующая на поляне рок,
и выбивался из своих могил,
сцепляясь в скрепы черепа и жил.
Тебя, как солью океан, прохватывает Слово
насквозь, и ты садишься в «джип», чтоб слушать Баха,
паря в салоне без ветвей и страха,
без горсти света – пригоршнею праха.
Puella, я есть ты без остального.
Крест стоит на горе, как дельфин на хвосте,
вырвавший выпуклость из глубин.
Все разошлись, а он тело еще излучал.
Погребальная маска себя он венеция маски был,
лицо го́ндолы, впененное в серебро гребка.
Он сенбернар землей оброс ошейник,
лепясь как ласточки гнездо со всех сторон,
тем садом, что на линзе лег в очешник,
он шел, вылепливая время, как гончар,
назад, как рак, впадающий в себя.
О заново дающийся объем
и лиц, и лодок! Серебро, серебро со всех сторон.
Напряжение Аталанты передается зеркалу
приводным ремнем впадающей в яблоко мышцы —
лев, перелившийся в москита.
Река лепилась берегом. Охотник
с собакой шел меж сосен и держал, перевернувшись,
следами землю как атлант,
и вился виноград струей подводной,
развязывая лица нимф.
Смерть с красной бабочкой вновь соберет «тойоту»,
возобновит любовника и руль.
Загустевал июль в из глаза контрабаса вынутую ноту —
она текла квадратно, как пчела поленниц.
