Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 34)
Русалка играет луной на 80-м этаже «Эмпайер-билдинг»,
лепестки миндаля летят на купол, отраженный в воде. —
От них тянутся сложные нити, их взглядом поймать —
как рукой траекторию светляка.
с Дио́нисом-мальчиком сияет корабль среди моря, мачты лозой обвиты,
матросы дельфинами прыгают, аквамарин всплывает, как субмарина,
шевели́тся листва
зелеными мембранами. Вспыхивающие траектории прядут
неразрушающиеся зеркала, нераспадающиеся облака.
Ветвь миндаля, суженная Бога рука, неустанна, словно поэт иль
горшечник;
ветра порыв, мерцая, бежит по нитям от лепестков, —
балансировка пляжей и рощ возобновляется в другой точке,
и мир играет волнами и родниками, отзываясь
огнем сражений, зеленью глаз в ветвях.
И никто никогда не владеет никем здесь, в воздухе серебристом.
Я видел тебя без метафор – ты сама была превращенье,
твое тело было тем безымянным, что ищешь в чащобе фонтанов
и вдруг находишь,
я видел лицо твое, вырванное из глубин, как слюда,
в синем кристалле я проходил, как цикада, сбалансированная морем,
возникшая из имени твоего.
И я повис между четырех раковин, я был всплеск,
откуда они расходились, забирая витком
растущий радиус, гуд перламутра и долготу небес.
Я был йотой мира, его глотком,
человекообразным моллюском расчетверенных слез.
Их гул сходился в меня, и я лежал
собой от пят до виска на виске в четырех мирах,
объятых метелью, как рассыпчатой буквой, скрижаль,
и хлопья были архангелами в завитках,
города их росли в снежинках, как числа в горах.
Божья шла, расходясь от меня, метель
на четыре конуса, снег таял, рождая блеск
рельсов, проросших дроком меж рыжих шпал,
со станцией, куда поезд не приходил.
Я видел кладбище времени в прибое могил,
занавеску в окне на море, лайнер сквозь плющ,
в солнце стену с аполлоном в разводах крыл.
Расчетверен, я расходился в четырех набиравших звук
посейдоновых ртах, разбрызгивающих луч.
Я был каплей дождя, сжатой тисками в хрящ.
Кончилась жизнь. И я глаза перевел
на ту, что стояла рядом, и встретил взгляд,
и в нем была Мельница, загребающая облака, как мел,
и родник на дне этих лазурных клятв
казался Лицом, и я в черный зрачок вошел.
Я пошел к Лицу, что всплывало ко мне в зрачке.
Как яблоками, обрастая водоворотом мышц,
я извивался, как Енисей на крючке,
три Ангела Мельницы меня заключали в мысль.
И я был чашей, стоящей, как ось – внутри.
И в час, когда меня обвили немые сады, отзвучавших бабочек рой,
и я корчился в темноте, как китобой языка,
в роще смерти, поющей на языке цикад,
в час угасания звезд – звездам, как буквой живой,
губы Любви – «свершилось!»[93]проговорили мной.
Книга третья
Sanctus[94]
Земля
Венецианская игрушка у тебя в руках – театр со снегом.
Переверни – блеснет, соберутся под купол хлопья:
ангелы и дельфины – старинная рифма просится в руки.
Все, что было, в том числе твои плечи, – становится слепком.
Истончаясь, лоб обхватывает пространство и ловит
дельфина пленкой вакуумной упаковки; Sanctus 
