Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 30)
тот морю – дюйм, воде – вдова и лепта,
кто землю стаптывал и синеву сберег
для кости лобовой, чей вереск и песок
лишь будущих небес раствор и лепка.
И тот выпрастываться небом смог
в колодец звезд, украсив и украв,
чья дева и сестра белеет рядом,
как взбухший плачем радостным рукав,
и ты в свой воздух-рог вошел ребром и взглядом.
Копиркой смятой был твой синий плащ.
Воронки неба нас сливали порознь,
я рос, как хвощ, и замирал, как плач,
я прорастал тобой, как черный хворост.
Я имя выговаривал твое.
И я лицо увидел и забыл —
в нем Рейн бежал и плакали сады,
ракушка Боттичелли в pocketbook,
и Патриаршие, и все летел на звук
конверта Гавриил из глины и слюды.
В ничто, где были мы, есть память-забытье,
оно, как вспыхнувшая, капнувшая клякса
в затворе клацнувшего фотоаппарата,
приподнимает черный свой костер —
в нем Жанной д`Арк стоит, освещена, утрата.
Она одна и есть все то, что не сгорит,
подымет и споет голубо-жаркой флейтой,
где червь губам не гость, а звука дюйм.
Смерть красными губами говорит,
а жизнь все шепчется листвой зелено-клейкой.
Планета птиц[90]. Здесь кончился язык.
Остались имена и музыка. И имена
шли на четыре стороны, как плуг,
и стягивались вновь в ребро-смычок —
все, что распалось, пело здесь и было.
И я расширился, не изменившись, в звездный глобус,
разобран звездами, я врос и вырос сферой.
Меня слова произнесли – звезда.
И имя новое немого языка
себя произнесло – весло, вода.
Я нижней кромкой резал хлеб могил.
Глазами затекая в них, я был кротом и лезвием червя́,
и пылью был стекла, где отражались мертвые, я был
перстом слепым, что перебрасывает их тепло
на клен и на листву тактильную в прожилках.
Я множил их. И я летел, как стая
бесполых бабочек-строителей, что за ночь возведут
собор над Сеной и буксир виолончели.
Они во мне порхали и синели,
и оживляли кукол несвершенья.
И я порхал, земля, к земле не прикасаясь.
Они выстраивались мной то в G, то в Ch,
то в ветер, то в трамвай бульвара,
и шли по сфере Симпла вверх, к поющим птицам,
со всех сторон спускаясь в центр меня по спицам,
и здесь стояли в имени моем.
Косноязычьем оплетая мертвых,
я знал, что так они восстанут, станут облаком и ветром,
найдут свои, как звезды, имена и обрастут пыльцой.
В них спали ангелы как куколки и куклы.
С тех пор я ими стал, и кровь одна сквозь нас теперь бежит.
И пели улицы, где воздух я согнул
в себя подковой пульса, повторим.
Червь тщился в ангеле над Римом умереть.
Он рыл в себе ходы – конструктор синей тверди,
но расширялся в ангела и Рим. 
