Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 28)

Перевернувшись, я прижимаюсь к земле – крови стакан. Свет, перевитый кровью, вот что такое Петр. С рук на руки сдал я Тебя врагам. …Небо над побережьем, как смерть белой черепахи — на мягкие квадраты панцирь разобран синью. Ты в белой рубахе[86]. Породистой кости лба – воздух обратный хрящ, ты идешь, картавя собой горизонт и пляж. Вот и пусто кругом, хоть шаром покати в кегельбанную тишь. Только пляж и закат. В кружевной карусели плывешь. Сжимая подруги манжеты шанхайские, как пистолеты, кружишь, поцелуем катая жемчужину внутрь и к себе. Край жемчужницы полой удлиненной оборкой дублирует вас. Этот ваш поцелуй, размещенный туда и сюда на краю карусели, как выпуклый черный подвал, проникающий попеременно – и мед и слюда — разлипаясь, как ласты, ныряя, как в горло нарвал — А. Вертинский падает в пахоту танго, как плуга отвал.

Юпитер

Я, Симпл, иду по дороге, в скобку сведен, как бритва меж пальцев, фоня, вибрируя и зеркаля. Я иду по светящемуся дну моря, усеянному раковинами. Я похож на вспышку оскала. Я ничего не хочу вспоминать. Не хочу больше ваших кораблей, ваших домов, ваших песен. Трупы в снегу, гноящиеся глаза матери – две звезды, снег и горечь во рту, золото Рейна в зубах… Я иду по высохшему дну моря, ввинчивая пружины под каблуки. Звезды пульсируют, как языки собак. Я держу ритм, puella, вот что главное – не сбиться с ритма. Заглядывай в бельма Смерти, но только не сбейся с ритма, потому что не властна над музыкой смерть, но сама становится ею. Я не умею жить, умирать тем более, все что умею, это не сбиться с ритма для тех других, что танцуют, как в пальцах бритва. Их немного, puella. – Она стояла рядом со львом, как на огне свеча, она раскрывалась, как двери, и складывалась, горяча, лев вился вокруг тебя – лампы косой нарез. Его зелен глаз, из пасти пчелы летят — голубые дюймы могил с глазами котят. Лев клубился вокруг тебя, как с причала в воду вонзается тело, если видеть из-под воды — сад золотых объемов с перевернутой в нем девой в бикини, схваченной за ноги с монгольфьера слюды. Лев стоял вертикальным дирижаблем, покачиваясь от внутренней темноты. Ты уселась рядом с ним на высоконогое кресло. Я никогда не видал твоего лица. На ретине горячий мяч выступил, как циклоп — Сим… – метаморфоза бежит внутри меня водомеркой  — …плициссимус. Я понес на руках объем, где тело твое парило, лев распадался на пустого коня и дворца горящие окна. Я обвил тебя волосами и волоком ока, шея кончалась красным, и не понять, кто из нас Леда. Свет был Ледой, он выступал из собственного скелета. Я рождаю тебя из пальца, как свечка, ты пляшешь, окутана ноготком и сном, я гоню вдоль ствола тебя – кванты и кварцы света, я тебя никогда не увижу, ты – пронзенная речка, инцеста блик между небом и провалившимся дном. Звезды ощупывают мне язык, как теченье – моржа. Лишь с золотом в правой руке левая невесома. Ты была как свет фар, выталкивающий задом из гаража фиат, удлиняясь, вернее – место его разлома, золотая с парящей царевной внутри баржа. Лицо твое увидать – дирижаблю в себя заглянуть или дому лопнуть окном вовнутрь в тиши.