Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 27)

от черной кляксы не тебя до черной кляксы неба. Одиночество, ничтожней мушиного – вот чего хочет бог, прежде, чем смерть заберет у паршивой осы прах. Каплю тебя. Пулю тебя. Нуль. Марс хочет крови тебя, перелито́й в нуль. Тебя, убитого каждой из пылких мух, прислугу тебя одуванчика, рассчитанного в прах и вслух. Puella, я сделаю это, отразясь лицом в зеленой воде. Над побережьем бабочка, вычерчивая ломкую траекторию октаэдра, брошенного как кость, пачкающегося четырехкрыло с одной из граней. Синева звенит кнопкой звонка, как напряженный гость, не выдержав, сгущается в васильки, волны, герани. Битва завязывается из точки невесомости, как собор из точки замко́вого камня. Она распространяе территорию по всем направлениям, как если бы шахматы перпендикулярно оси продольного хода росли фигурами, выпрастываясь собой в куст – бесконечный, в цейтнотах и регулярный. Битва раcтет в невесомости, как Sagrada Familia[80], вспучивая пространство завитком и дельфином, разбрасывая центры-гвозди, за которые схватится                                                            ее быстрорастущий плющ по количеству зрящих голов, – ровно столько тут крутится                                                                       дантовых дисков — в другую сторону крутится торчащий из сердца,                                            расходящийся в небо ключ. То морозно дрожа перетянутым тросом, то поводя ластом, она, вибрируя, как чашка звонка, совпасть с собою не может. Вопрос зачем я его убиваю уходит параллельным лазером к такому же, чтоб встретиться в соседней Вселенной на райском ложе — убитый моряк летит туда, всосан небесным озером. Сраженье вспучивается субмариной, уравновешенной жемчужным пирсингом языка, из центра его, как из падающего самолета, крови дымит река. В невесомости у человека не остается врага. Смерть – это то, что приходит вослед за любовью. Любовь – это то, что приходит издалека. Англия или Испания, кто победит? Человек на мачте в смотровом стаканчике взброшен, как горсть костей. Тот, кто любит, в точке разборки антигравитоном стоит[81] — вне времени и пространства средь радонежских свечей, раздет граненым стаканом битвы без окон и без дверей. Англия входит в Испанию[82], совпадая датой и днем, пулей, вошедшей в тело, а прежде выбросом клеток завязывая сеть жизни из точки двойной невесомости. Монада откроет окна! В тумане свой лист расширяет клен, в красном чулке рукой ощупав моллюска незримости. Под собственной тяжестью змея сраженья соскальзывает с куста, как объятье с тел, платью вослед, лишь губ две пары парят. Бабочки катаются на побережье, потрескивая в точках холода,                          проколотых ушедшей душой, как остывающий дом. Битва возобновляется в следующем измеренье. Петр рубит сплеча[83]. Меч, как рыба, кусает ухо — звезды в него втекают, кровь вытекает, как червь. Еще секунду конь слуха на мягкой своей гарцует подкове, но перепрыгивает снова на череп, и тот выбивает из недр своих мрак, словно гущу от кофе. Двенадцать легионов ангелов не послал Отец, потому что ходящий в точке невесомости мира непостижим для защиты, но прорубает в монадах окна[84]насквозь, как стрела Улисса. Двенадцать секирных колец – одним разжатьем зажима, и все со всем совпадет, как соль зрачка с заливом Уффици[85]. В спину Тебе я пла́чу, остывающий Симпл-Петр, вослед тянусь, не достав, как на бок легший фонтан. Черной вспухая мышцей, выплескиваюсь из недр.