Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 26)

я в баре вермут пил с тобой… я был там счастлив. Здесь были те, кто восходили над собой, как Солнце миру, и оно стоит там, где я встретил их, и тьме их не объять. Там флорентиец протянул мне плод[77] — я в нем узнал себя до сердца, выше был обвод, как будто бы по пустоте пером. Его подбросил он, и плод поплыл туда, где над ручьем стояли имена, сиявшие пятиконечным светом-человеком, которые читать, как в невесомости пить золото. Софокл-наперсток в иглах соловьев; преступник, что на мостках Венеции дождался лодки славы[78], и тот, что вырастил из сердца Барселоны[79] свое как сердце мира – храм воздушный, текущий вверх ручьем и отраженьем леса. Другие были там… И каждый пальцем прикасался к пло́ду, и тот смещался к центру Солнца. Был в центре мира знак, но ускользающий, неявный, как то, что видят меж собой лопатки, — сияющее место жизни, круг, куда б войти двум парам любовников, его держащих спинами — стеклянный турникет, заклинивший в пожаре, как складка скатерти меж четырех колен с пульсирующей чашкой золотого кофе. Я видел Мертвое море с разошедшимися титаниками материков: европа и африка, азия и любовь — крестообразное, как турникет, как след падения парашютиста, как пустотой внутри расширенный сугроб с шипящим в глубине его ядром Иерусалима. Воронов лепестки прорвавшие свет запрятанными затворами, целящая пальцами в умирающее на Кресте лицо дорога. Ибо место Бога, уходящего на четыре стороны, это и есть место пришедшего с четырех сторон Бога.

Марс

Как птицы боги летели, поднявшаяся стая. На блоках скользили невидимых – слышишь напев мелодичный троса? над каналами и ручьями? с бегущими под мост водоворотами — положи яблоко – совпадет и завертится; над мостами – как осы, разбрызгивающие искры, переполненные высотой боги летят – собирается где-то свадьба или сраженье. Отражаются лица в заливах. Троя и Фермопилы, Сталинград или Ватерлоо. Над заводью как снегопада скольженье — у богов прикоснуться к самим себе не хватает силы, для того-то и нужен им человек – взять отраженье. Взять его как яблоко и отдать Гере иль Афродите. Боги перед одним бессильны – умереть своей собственной смертью. Тянутся от бледных подмышечных впадин звенящие зеленые нити, рисующие, ослабевая, – созвездия, завитки волос в зеркалах,                                                             водоросли, отливающие медью в медленной реке, доносящей чашу моря до днищ кораблей. Вселенная кончается, век клоунов настал, puella! Я иду по белой дороге, танцую в пыли фанданго, я знаю – как, меня научил один барселонец в баре. Я умру вместо какого-нибудь бога, чтобы ты жила, девочка. Я не очень хочу умирать. Смотри, у фонтана разбрызгивается пудель и взлетает голубь. И все кончается, и ты летишь внутри прозрачной капли через плотный мрак. Ты только совокупность рук и ног, заложенная в меньшее, чем пуля. И не пробить пятой, рукой не взять — лишь капля с точкой в дым жужжащая в июле