Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 25)

речь выпитых глаз, сгнившего языка. Самый простой на свете язык – речь мертвецов. Не о себе вороньими голосами они говорят – о тебе. На могиле, где свет трепетал на камне и губ касалась лазурь, я слышал раз пение ангелов, ему подставляя полое, опрокинутое лицо. Я слышал – каждый раз ангелы поют о тебе одном, о ком бы они не пели. И лицо твое они собирают из новой плоти. И лицо твое смерть разбирает на червя и крышку черепа, и хор мертвецов говорит на суахили слова о тебе одном, кузнечик, строчащий шов жизни в черепе, полном лазури, прибоя, женских лиц и того, чем они дарили. Тот, кто знает этот язык, молчит. На фиолетовой дороге соскользнувший с рубанка рак показывает то, что осталось от рук, взявших перо – не крыло, а нервюра, срез — он один и поднимет соскользнувшую бретельку безумной Гретхен[75]. Она идет под луной, душа моя, между столбов, я иду за тобой, душа моя, в лиловый туман. Девочка, puella, стриж, рассыпавшийся альбом, перевернутая скрипка и сна лиловый румын. Грязна твоя пятка – лилия под плевком. Стриж расщелкивает зрение по синеве, как колоду слайдов. Архипелаг это то, что выпадет из сумочки у богини, повторив повесть о ней, но меньшим размером букв. Но смерть всегда совпадает со смертью, пчела в георгине с пчелой в георгине. И с красной гортанью звук. Обернувшись, видишь, как сгущается зрение — почти моллюск, закатывающий перл в себя, как лепится из его желаний мягкий колокол мира, влажные звезды, пирсинг языка, горошина слова puella, горячий кадык соловья, ходящий среди непролившегося дождя. Со звуком ella я достиг Звезды[76]. И сквозь воронку рта водоворотом я перелился в льва, и из гнезда его себя я созерцал, чей центр смещался гротом занёбным девочки, как в света вещество залипший мотылек. И Симпл выходил из Симпла от точечных смещений мотылька, как дверь из двери, раскрываясь до отказа. Себя я наблюдал, как будто роза рассасывала выстрел, глубока, вытягивая пулю и другую. Я сросся в рой гудящих на сафари бездонных симплов-пуль, и я висел, как мозг над речкой, где охотились на льва, и собирался в клык в гремящем баре. Выбрасывалась из пули, как пружина, галактика, завинчиваясь кругом рта в того, кто дрался с ангелом на берегу — в нем лифт наверх тащил стопу, висок, второй спускал гондолу и в тиши на башне – то окно рядом с костелом Витоша с застывшим в нем мучительно лицом — внизу играет духовой оркестрик, и подняты воротники, и, как моторный, все снег летит, и страшно отчего-то. Себя я созерцал, как будто крот Вселенной, из зренья понаделав термосов и серебристых яблок, прорыл им то, что было в мире до меня. И в эти шахты влился я сиренью залипшего в соцветия огня. Но девочка на фоне Солнца мой взгляд переманила на мизинец — и я стал Симплом, яхтой в море, золотым витком виска, плечом, плющом стены —