Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 23)

один наперсток только б на язык, чтоб свет сходил мне в грудь, словно июль в конюшню, либо полз черепахой неподвижной, полной сватовства времен прохладных, свитых в грушу света. Мне б только неба хуже воровства! где кружится предательства комета, где я взахлеб танцую гроздьями с собой, кружась и цепенея в мышьяке лазури, и где сирень растет из горла, как из гроба. Аквариума Ве́черя без стен – ультрамарин, сиена, линкор прозрачный в черепе Адама! То в небе ты, то снова под землей — ныряешь, как иллюминатор в бурю, — в нем яблоко разбито о лицо. И я стою, Христе, согревший в черепе змею, как официанты, в степь расходятся галактики. Я темное смещенье пью из чаши виноградной, и выстрел взгляда моего летит к Тебе синевшей птицей и опускается платком на небо, как на воду.

Венера

Я ту, которую утратил, искал – взгляд упирался в барельефы летящих птиц, коня, орла и волка[64]. И воздух был, как ряд прозрачных стекол с наклеенными выпуклостями, – так апсида с той стороны раскрывшись в холм алтарный в себе несет свечу – миг равновесья. И сбалансирован парящий созерцатель и базилика, вывернувшаяся изнутри, как эмбрион, разросшись в ветвь созвездий. И я парил, уравновешивая их, ища утраченную в колких точках растра, средь бабочек, что крылья, словно сколки сферы, доращивали до шаров, как в плеск проросший лещ, и, как атлет, играли гирями пространства. «Я тут», – она сказала, и когда я оглянулся, зачерпнув без меры паденье башни и полынь дороги и ей пустые протянул ладони взгляда — другая ноги тронула звезда[65]. «Откликнись, где ты? Ты меняешь звук. Ты вся раствор, раздел, прострелы клена — то ласточка, то вспышка меж ресниц. Вы на Земле, чтоб речь и взгляда глина достигли и коснулись ваших лиц, рождаете наклон-веретено, речь отслоив и вжавшись барельефом во встречный барельеф – язык другого. Не третье ль тело вами рождено — гермафродит под безымянным небом? Гомункул-Янус пляшет между – бакеном, где вы срослись, – а не Другой». …Сквозь радуги круги я шел средь райских птиц и пенья дев крылатых. Кружилась в роще рысь пятнистым факелом, и испарялись ореады в ртуть реки. «Подмани и не тронь, подмани и отринь, и исполни», — так я, Симпл, шептал, впервые ее созерцая[66]. Так лежит парабеллум на дне, и если вырвать из волн и к глазам над ручьем поднести, то яма живая не спешит затянуться – столь совершенна утрата. На Афродиту я так же глядел, и, когда отвернулся, полые ниши в зрачках не спешили закрыться, но, словно след кабана, наполнились тихо водой. Она же из зрения вырвана, в тиши над ручьем звездой и телами рыб и судов испарялась.