Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 22)

разматывается от катушки плеч до теплого бетона с лиловой бабочкой. Один, другой – я осьминог, схватил спиной волшебную шкатулку, нащупывать до смерти музыку и речь. Лев подошел ко мне средь белых статуй, над ним струился стриж и распадался поездом и вантами моста. Мне лев сказал: «Попробуй, вспомни!» И я в девичье тело превращался, в бедро перетекая, внутри распятерившись дельтой. …Я перешел в нее по пальцам, как бамбуковый монах, голубьей дозаправкой влет – в бомбардировщик. Своими изнутри, я новые нащупал губы, сквозь твой язык я видел ночь с автобусом и золотым окном — сквозь серебристый виноград и кобры мускул в нем. Ко мне подошел опутавший мозг волосами[60], неся себя над собой в воздушном фиакре. Слюной стеклянной сам с себя стекая, он вырыл в плач воздушные тоннели, наполнив их своими голосами. И я вошел в его рыданье, как по Сене трамвайчик – в круг моста и отраженья, и наши волосы смешались в темном бризе. «Скажи мне имя той, что я утратил. Оно зарыто у тебя под левою лопаткой, — он отвечал. – Где ангел твой, фонтан, парит, разбрасывая мышцы и любовь, твердея сжатым плодом кипариса, там вырой яму, бровь похорони — оно взойдет шиповником-Изольдой». Там встретил я себя как ту, что пела[61] тела подруг, в них зыбля звука тело, воспевшую источник так, что и теперь меня ощупывает он клешней хрустальной, глаза мне прокусив до синей глины. Мне крикнул стриж: «Серпом мы скосим имя, огляди холмы», – и так метнулся вбок, что долго грел меня прозрачный воздух, как танца вылепленная из ритма ног и бедер ваза, вставшая в груди. Я в комнату вошел, где стол повис. — Двенадцать эллипсов яйцеобразных[62], как флот далекий в ветре – над столом. А за окном – лиловые холмы с далеким человечком, в чей зрачок был вложен я, стоящий среди тьмы, глядящий в очи темные Христа. «Один из вас предаст меня». Минута росла, как чаша. За окном холмы нащупали меня, как пулю в голове верблюда. Небо в рубцах и окалине – верная синька глазная! Как ветром флот, наклонены двенадцать парусов эллипсовидных. Лазурь бессмертная, кузнечик птицевидный, все прыгаешь по глазу, застишь взор, чтоб ничего, кроме блаженной тверди. А жест Его повис, накатан на асфальт. Среди холмов он расширяющийся к морю стапель, куда Ты шлешь свой флот сухих яиц, кренящихся со скрипом на полнеба и в небе отзывающихся стоном. И свет вплывает стапелем в конюшню[63], я в коробе играю в оловянного солдатика. Луч, вылетев из глаза черепахи, обгоняет Солнце, а ласты неба, словно в звездах Аттика, не движась, тащат хвост сквозь сотворенье мира. Мне б неба лепесток один на губы,