Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 21)
и пальцы их – из света и морей.
Пусть затечет она, как воск или вода,
или зародышем дельфина в ухо —
смрад от повешенных летит сюда…
И в мой скелет, как в вырванное ухо,
сквозь это имя да войдет звезда!».
1/365 – удар солнечного сердца, 1/2813,3 – лунного.
Их отношение – ритм мира, волна челнока,
вяжущего и ткущего приливы в морях, дворцы в пустыне и облака,
убывание глаз, возможность женских пустот для нарастания мужчины,
возможность танца и в нем повторенье дельты реки бедром.
Золото рыб поднимается в зрачке вместе с водой пучины.
Я ловлю ритм, ритм строки ракушечным ртом,
через глаза идущим собственным полым ребром,
с в нем вытянувшейся Евой трубки выдоха и вздоха.
И жабра лунная попеременно дышит.
А Он идет, от взгляда Вероники огражден платком,
и Он идет, от взгляда Руфи – облаком слезы,
и золотые мухи вновь растаскивают тело на булавки,
идет как дождь, и длится как река,
разносится, как звук в огне виолончели.
Разъят и собран, как в колючки снег,
Он пуст, как ветер или в нем рога,
и Он вибрирует по всей Вселенной, Бог,
и задыхается, как флот издалека,
и падает в лицо, как человек.
Я, Симпл, больше становлюсь конем-луной,
я иду по пляжу с фляжкой на бедре.
Я, Симпл, больше человек-луна,
когда умираю от выстрела в голову,
и разлетается все, кроме ничьей улыбки —
крепче алмаза она, всасывающая жизнь обратно,
как вытяжной вентилятор облако дыма,
собирающий его на кончиках спиц в зародыш-валторну.
Я пульсирую сам в себе, как бедро любви на фоне мокрого нимба,
перебрасывая на белые щеки удары drum’а.
Я разрастаюсь во льве-занавесе в вертикальный
зрак, и лев разваливается, как мишень на побережье 71-го,
пчелы вылетают из него, пчелы белого
цвета. Черного цвета. Самсоновы лунные пчелы над пальмой.
Язык, от укусов распухший, обволакивает мозг надувной лодкой.
Меркурий
Я к детям в круг цветов вошел[58], и птицы,
колокольчик в ветвях, учащенный пульс.
Прыжками разбрасывали в световое эхо, в окна фигуры
самих же себя по лужайке, как отскочивший мяч.
Перевитые смехом и цветами множились игроки.
Бриз развевал фонтан и шевелил страницы.
Сохли губы мои кверху дном, —
я вскрикнул, отразясь, как выпавший из лодки,
и, падая, я видел берег многолицый,
в архангеле, идущий колесом.
Я стою один, сам в себе, как стадо овец,
сходящее с неба, напротив бетон стены.
Кто-то ушел отсюда, ушел и увел отраженных детей.
Я строю дворец, заплывая обратной гондолой
в себя самого, полного синевы,
колокольчиков, перепархиваний, смеха среди ветвей,
в которых играют львы.
Я Симплициссимус и вздернут по лучу,
рука моя как краб в петле стрижа,
и речь хрипит, словно проколотый баян на свалке,
охватывая разъезжающимся объемом
поверхность той Звезды[59], где свет струит Гермес.
И усик виноградный, намагниченный, 
