Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 19)

Я стою на земле, где владыка – гном, где ундины играют в снежки и дают напиться, саламандра спирт зажигает и пляшет в нем, где эльф подставляет стеклянную рельсу под птицу, — и все подсвечено, как бег Аталанты, огнем. Задуй свечку-бабочку в фундаменте башни – творенье откатится колесом сломавшейся тачки, ли́ца метнутся от ног твоих, вошедших в ручей. …Это край мельниц, похожих на бутсу хавбека, на руку над сеткой, вместе – на homo ludens[55]. Птицы поют из всех скважин, из всех свечей. Я иду, на себя охотник, со змеей, заряженной в копчик, целюсь оком в звезду – в след затекает жижа. Я состою из лестниц и путей, и землю я леплю ногами, как мартышка. Прозрачной осенью расколотых, как звук ореха, листьев из черепа в тиши и сини выходит дева и идет в пяту — ее сквозь собственную вижу наготу, и смерти я учусь у мизерных подземных голубей, что из-за глаза выманил Орфей, как крыс. …Навстречу мне он в мельничном краю[56] шел, словно поезд, повторявшийся вагоном. Он прорывал собой все новые ходы, буравя воздух плотностью и пяткой, и тот рос горками, как будто от крота. Он был пружиною в избытке, и виток хотелось вжать в виток, чтоб стало меньше, чтоб только ободок остался вещи с бегущей стрелкой. «Я не дал напиться Тому, кто нес свой брус на Гору Скорби», — сказал мне Вечный жид. – «Я на бегу все грежу маткой и гнездом, зародыш, и след ступни наполню, перегнувшись, и в пятипалую утробу затеку — удар гвоздя запечатлеет вкладыш». Я плыву по воздуху в нарзанной бутылке, Симплициссимус, ветвлюсь ручьем каменистой косы, гомункулус, протыкаю реторту мачтами рук и ног, завязываюсь в почки пороховыми клубами дыма, разлетаюсь ядрами зрения из теплых темниц черепа. Я витающий мозг, выращенная мысль. Через соломинку себя я выдувал, сражающегося на берегу, я был там яблоком на черном и плоском снегу, выстрелом колбы в мозг Левиафана, играющего уключиной с расплющенным лбом океана. Я в про́клятой роще рук иду, льняных, горящих, царапающих небо, мыслью собственной одет, мой каждый жест завинчен раковиной утр и разлетается, упав, на перламутр, и в пять пустот уходит, как кастет. Я рожаю буквы из-под языка – они движутся за глаза, как рыбки аквариума, и не заплыть вовне, я полон мгновенным золотом, как гроза. Где та, что сложит в слово однажды буквы во мне? — Тепло ее рук парит в вертолетах на белой Луне. Я стою на берегу океана, вглядываюсь в зеркальце, зажатое в кулаке — вижу свой же затылок, свечку, зеркальце, свечку, затылок — мягкий термос, щупальца серебряных удвоений — зонд, крышу мира проткнувший, упирается в хлам чулана, разбрызгавшись человечками в танго утреннего тумана. И та, которую утратил, сказала мне: «Взойди туда, где повесть о нас нетленна, меж Луной и мидией, — в конце пути найдешь себя как завязь». Шел самолет в закат сквозь бритвы прорезь.