Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 18)
расширяясь водоворотом, направленным взрывом
на тебя, вырванного драгой
со дна, перелитого в золото новых ребер, и ты был ямой.
И я пошел наклонной башней вдоль степи
с остатками городов, черепков, самолетов, мельниц,
я был ступней в колготах фиалковой любви,
как голубь неба среди нервных колокольцев,
но черный шел водоворот в крови.
Как сталагмит на роликах, я был
под новым небом в жажде сталактита.
Я был, как лес, настроенный на дым
в глазу кота, что цвел в зрачке Хариты,
и тот, ворвавшись в глаз быка, застыл.
Как гений роликов с балансом над мизинцем,
под небом отраженья с золотой
я плыл монеткой в свечку вросшим принцем,
растущий жестом, как нарвалом китобой,
и Бог из бездны говорил со мной.
И Имя мне ощупало язык.
И я рванулся вверх. И мой двойник
тянул свой палец к моему вниз головой,
меж двух перстов горел огонь двойной —
двух бабочек крутящийся родник.
И путь, что я прошел, меня разжал дугой,
и, застонав, словно гимнаст с трамплина,
воронкой нижней я взошел к другой —
небесной. Бабочки совпали, словно имя
любви. И в нем я слился сам с собой.
Книга вторая
Passion[53]
Земля
Река роняет в себя бархатные глаза —
когда нет над ней никого, она смотрит сама.
Утреннее солнце, как сразу все точки воздуха накрывшая стрекоза,
сажает округу на воздух у подножья холма,
где Симплициссимус[54]вонзил колено в гальку.
В дорогу он вдет, как муха в восьмерку вибраций.
С ангелом схватку найти, пузырящий ее исток
возможно лишь спицам жестов, разошедшихся небом, —
сходясь, они вяжут внизу бицепсы, пальцы, висок,
мышцы бедер, кольца волос, красное нёбо, кожу
мотоциклетной куртки, «Дукатти», бороздящий асфальт,
Симплициссимуса, забывшего про стон блаженства,
забывшего про тенор мельниц, про альт
ручьев, забывшего про все, кроме расколотого жеста.
Симплициссимус борется со стеклянным ангелом на каменистой косе.
Подвешен за волосы к воздуху дирижаблями,
он нападает, не прикасаясь к росе пятой,
ступни болтаются, как у повешенного над свечой.
Он вламывается в стекло отраженьем цапли,
одевает двойника на себя, как речку, рывком.
В кафе под Адлером я, Симпл, рядом с девой, пахнущей Kenzo,
уткнувшись лбом в прозрачную пластмассу,
следя за пузырящимся нарзаном,
где в каждом пузырьке мое лицо
бежит наверх, чтоб, лопнув, влиться в пусторебрый воздух.
Мы дышим – лицами. Я дерево, разросшееся, как атлет
на берегу реки, – на каждой ветке шелестит цветок из Симпла.
Но если их вложить в глазницу Бога, как матрешку,
то, может быть, взойдет то древо-человек,
просвеченный рассветным взглядом Бога.
Он есть во мне, меня он окружает,
как Иова синее ущелье-крокодил,
и фас его затылок созерцает
с подковы глобуса – небесных Фермопил,
и ось, пройдя меня насквозь, пронзает втулку мира. 
