Андрей Тавров – Том 3. Проект Данте (страница 17)

вне лодки времени, вне устрицы пространства. К нему всходила устрица планет, и он, ей восходя, спускался. Он был в подвижном неподвижный свет. И я собрал свой дух, как бритвы в горсть, и побежал, как пролитое молоко, рисуя Моби Дика нерв и кость, и я собой разросся высоко. Старое танго виснет, дребезжа, и пахнет морем и дюшесом, и «Москвой» — над морем дождь, как в лузе гроздь ежа, и Эва у зеркал, прическу вороша, с ландшафтом Моны Лизы за спиной. Когда виском стоял я у Венца[45], тогда? сейчас? – я был завит в одно, в конце сверла раскрытое окно, в спиралях восходил я в Эмпирей, и там как продолжение лица увидел я синиц и снегирей — Франциска[46], Александра[47]и Луку[48], и вновь Терезу[49], Павла[50], Серафима[51]. Шел лось. И на рогах держал Луну. Не знаю как. И непроизносимо. Нас рассасывает земля, но небо накапливает нас. Я иду в блестящем плаще, глаза коромыслом, брючину рвет собака[52]. Я таю костью во времени, я вкладываю вес в небо мыслей, запуская свои самолеты любви – бабочки нас. Я перебрасываюсь туда, где меня нет, чтоб сильнее быть здесь. Я стою у начала движенья, в точке покоя, вознесенный в лифте молитвы бабочкой благодати. Я вглядываюсь в нее – история за спиной, как термитник шевелится – я могу ее изменить. Мускул глаза меняет ход миллионнолетнего фильма. Я стою на зеленой поляне, овальное зеркало блещет (у прабабки было такое) в моей руке. Оно – точка схождения водоворота вещи, сжимая ее психею до Имени в кулаке. Мир закручен в Него и отжат бельем классической речи. В этом овале – роща, Единорог, Человек у Галилейского моря с первой звездой — человек человеком идущий, чтоб стать человеком, как тот человек, который есть Бог. Человек, заступивший порог, танцующий на песке меж галатеей и высотой. Влетев вместе с бабочкой в зеркало, откуда – мир, я становлюсь бабочкой, она – Ахиллом. Мелькнув коленями яблок белей, не весит в руках ничего. Я, как нож осиянный, парю внутри воздушной могилы, рождаю галатею из сердца – финкой, рукояткой ее. Инцест для бабочки, любовник крыльев – она обливается девственностью, как румянцем — внутри нее стоит заколка неба, глазурь, солнцеловка, коралл. Мы переключены на небо, над которым богам не смеяться. Его колеблет Нарвал. Нас с тобой выбьет любая капля на асфальте, реке, на яхте, идущей в ночь, как медаль, от которой отделена ее держащая в клюве цапля, стоящая, как собор над рекой, с уходящим прочь буксиром. И слизывает с этой каплей Бога юдоли дочь. Я думал, что догнал, но ты обогнала мизинец. В мускульном небе с перехваченным бицепсом скрипки-тверди твоим дюймом можно соединить встречу Сикстинских перстов в воздухе Бога, в облаке человека. Мы летели в сияющей круговерти. И звезды из-за спины – смотрели в мое лицо. Девять сфер, что мы миновали, вставали в зеркале кометой над асканийской каменной бабой,